— Я разочарован, гауптштурмфюрер. Весьма разочарован.
Едва вернувшись в гестапо, Бивен был вызван на ковер к непосредственному начальству, обергруппенфюреру Отто Пернинкену, который, по всей видимости, был осведомлен не хуже его самого об убийстве Лени Лоренц. Как минимум одно достоинство за гестапо следовало признать: информация тут передавалась молниеносно.
— Сколько времени вы уже работаете над этим делом?
— Шесть дней, обергруппенфюрер.
— И каковы результаты? — Шеф не дал ему времени ответить. — Никаких. Ноль. Полное отсутствие и зацепок, и подозреваемых. А теперь еще и новое убийство.
Пернинкен сложил руки на кожаном бюваре, лежащем на его письменном столе. Обергруппенфюрер представлял собой стопроцентно чистый продукт национал-социализма, без малейшей накипи или примесей. Этот офицер родился не из лона женщины, а из окопов Соммы[60]. Его околоплодными жидкостями были кровь поражения и пот побежденных.
Но то же самое можно было сказать и о Бивене.
Пернинкен всеми фибрами души одобрял все постулаты гитлеровского режима. И делал это не слепо, а потому, что каждой своей клеточкой разделял его идеи и ценности.
— В Тиргартене действовал тот же убийца, верно?
— Безусловно тот же. По предварительным данным…
— Я прочту ваш рапорт. — Пернинкен повысил голос. — Вы отдаете себе отчет в общественном положении жертв?
— Полностью, обергруппенфюрер.
— А вы отдаете себе отчет в историческом моменте, который мы сейчас переживаем?
— Я прекрасно все понимаю, обергруппенфюрер.
— Вы думаете, это подходящий момент, чтобы выказывать слабость? Чтобы позволить говорить, будто рейх не может защитить жен представителей своей элиты?
— Нет, обергруппенфюрер.
Что касается внешности, Пернинкен был величественно лыс — как королевский гриф. Розовый, блестящий, абсолютно голый череп. Под этим монументальным куполом его черты выражали жесткую властность, нечто, что гнет подковы и сворачивает в бараний рог все прочее. Как ни странно, эта розоватая кожа напоминала младенческую и прекрасно гармонировала с черным мундиром из плотной ткани, похожей на сукно солдатских одеял.
— Так чем вы тогда занимаетесь, мать вашу?
— Обергруппенфюрер, позвольте напомнить, что обстоятельства весьма непростые.
— Будь дело простым, его бы оставили Крипо.
— Необходимость скрывать факт произошедшего затрудняет расследование. Мы не можем ни напрямую опрашивать наиболее близких жертве свидетелей, ни взаимодействовать с другими полицейскими службами.
— Гестапо ни в ком не нуждается.
— Я вас понимаю, обергруппенфюрер, но и вы поймите, насколько эти ограничения тормозят ход дознания.
Пернинкен встал и, заложив руки за спину, подошел к окну. Все начальники полиции на всех широтах и во все времена разыгрывали эту сцену.
— Что у вас на самом деле есть?
Бивен чуть не ляпнул «ничего», но в последний момент опомнился:
— У жертв много точек соприкосновения. Например, все они бывали в «Вильгельм-клубе», светском салоне, где…
— Я в курсе. Что еще?
Больше у Бивена ничего примечательного не было, но разговор с маленьким психиатром и историю с Мраморным человеком он предпочел оставить при себе.
— Короче, — уклончиво заметил он, — они были знакомы друг с другом и часто участвовали в престижных светских мероприятиях, связанных с жизнью нашего рейха.
Пернинкен обернулся. Он был не так высок, как Бивен, но тоже весьма внушителен.
— Не вздумайте взять под подозрение кого-то из наших.
— Я не это хотел сказать, обергруппенфюрер. На самом деле я склоняюсь к версии убийцы-психопата, выбирающего очень красивых женщин, чтобы утолить свои кровожадные побуждения.
— Вы сами к этому пришли?
Пернинкен снова развернулся к окну. В лучах послеполуденного солнца его голый череп, обычно выглядевший угрожающе, теперь походил на детский воздушный шарик, готовый улететь.
У генерала была одна особенность: он верил в проклятия, порчу и человеческий магнетизм. Чтобы защититься от любой невидимой напасти, он рассовал по всему кабинету свинцовые плашки, источавшие тяжелый горький запах. Запах стоматологической лечебницы.
— Вначале, — продолжил Франц, будто не услышав, — я считал приоритетным политический след.
— Что вы хотите сказать?
Еще одно раздражающее слово. Он снова сдал назад:
— Но вскоре я понял, что ошибся.
— Объяснитесь.
— Ну… я сказал себе, что, возможно, мотивом преступлений были ответственные посты супругов жертв. Посредством этих убийств кто-то пытался добраться до элиты нации.
— Смешно.
— И я пришел к такому же выводу.
— И что?
— На данный момент я склоняюсь к версии убийцы, действующего без внешних побудительных мотивов, только в силу собственных преступных наклонностей. Он приметил этих женщин, проследил за ними или заманил в ловушку, а потом дал волю своим варварским инстинктам.
— Расскажите мне что-то, чего я не знаю.
Франц перевел дыхание. На самом деле он рассуждал вслух:
— Этот убийца знаком со своими жертвами. Или, по крайней мере, он знает, как завоевать их доверие.
— И что?
