Она наблюдала, как Рут приступила к пресловутому ритуалу. Сначала по порции алкоголя в рюмки, поверх которых она пристроила ажурные «лопаточки» для абсента. На них она положила по кусочку сахара, а затем стала медленно лить ледяную воду. По мере того как таял сахар, абсент на дне мутнел.
Глядя, как в зеленом алкоголе образуются непрозрачные облачка, Минна думала о судьбе Рут. Она познакомилась с ней в двадцатые годы в госпитале «Шарите», в самом начале своей учебы, когда художница еще изготавливала медные маски для изувеченных на Большой войне. Минна немедленно влюбилась — и в ее искусство, и в нее как личность.
Для Минны Рут, которая была старше на добрый десяток лет, стала образцом для подражания. Исполненная творческой энергии и в то же время альтруизма, она была прямой противоположностью художнику-одиночке, затворившемуся в башне из слоновой кости. Заработка ради она долгое время публиковала свои рисунки в таких журналах, как «Die Dame» или «Симплициссимус»[78]. Помимо этого, в своей мастерской она лепила забавных зверьков, которые начали пользоваться успехом за границей.
Рут Сенестье словно шла в обратном направлении по сравнению с декадентским Берлином. Когда город был средоточием всех извращений и задыхался под тяжестью грехов, Рут вела монашеский образ жизни, полностью посвятив себя искусству. Потом, когда нацизм постриг всех под одну гребенку, она осознала собственные склонности и выбрала лесбийскую любовь. На сегодняшний день Рут коллекционировала романы с женщинами. Таков был ее персональный способ обозначить протест и поставить подпись художника.
Она протянула Минне рюмку, от которой исходил резкий запах аниса.
—
Минна кивнула и отпила глоток, откинув голову назад. Она не была большой любительницей этой ликерной выпивки, но всякий раз, когда приходилось мериться силами с зеленой феей, у нее возникало ощущение, что она переносится в Париж конца прошлого века, в город ее любимых поэтов — Бодлера, Верлена, Рембо…
Она аккуратно поставила рюмку на стол, держа ее большим и указательным пальцами, и спросила:
— Так к чему такая срочность? Расскажи мне все.
Рут Сенестье не успела открыть рот, как занавеска снова откинулась. Появилась женская голова с большими ушами и встрепанной шевелюрой песочного цвета. Человек — простите, женщина — сжимала в зубах трубку на манер Попая[79]. Она была так пьяна, что носогрейка казалась единственным, за что она цеплялась, чтобы сохранить равновесие.
— Тебя уже обыскались! — проворчала незваная гостья с сильным славянским акцентом.
— Катись отсюда.
И не подумав послушаться, женщина, спотыкаясь, протиснулась в кабинку.
— Не познакомишь меня со своей подружкой?
Протянув руку, чтобы помешать пришедшей рухнуть на столик, Рут вполголоса бросила Минне:
— Ивана Куоккала, русская художница.
Соломенная женщина ухмыльнулась; на ней была куртка с поднятым воротом.
— А тебя как зовут?
— Минна фон Хассель.
У нее был большой опыт в том, что касалось умалишенных и их непредсказуемого поведения. Между прочим, и она сама половину времени была или вдупель пьяна, или под наркотой. Несмотря на это, тесное общение с очень нетрезвым человеком всегда вызывало у нее чувство неловкости.
— А чем занимаешься по жизни?
— Я руковожу клиникой для душевнобольных.
Она ответила со всей серьезностью. Сталкиваясь с пьянчужками, она испытывала глухой стыд за них, за себя, за человечество. Это спонтанное пренебрежение всеми условностями не имело ничего общего ни со свободой, ни с победой, а походило на вываливание внутренностей, на выплеск сточных вод.
— Как вы их убиваете?
— Простите?
— Своих пациентов, как вы их убиваете?
Минна побелела.
— Катись отсюда, — повторила Рут.
— Газ или радиация?
— Я же велела тебе убираться!
Пинком Рут вытолкнула художницу из алькова. Минне стало плохо: значит, планы по уничтожению — уже достояние общественности. Визит Менгерхаузена был не предвестником событий, а подтверждением.
— Сначала безумцы, — ухмыльнулась художница, закрыв занавесь. — Потом художники!
— Забудь про эту дуру, — бросила Рут. — Она не злая, только пить не умеет.
Минна кивнула и сделала еще глоток. У нее возникло ощущение, что она проглотила фосфоресцирующую жидкость. Не время давать волю собственным печалям, и, кстати, она не для того сюда приехала.
— Ну так что, — с усилием повторила она, — зачем ты меня вызвала среди ночи?
— Мне нужно было поговорить.
— О чем?
Рут замялась. Она посмотрела в свою рюмку, словно желая почерпнуть там решимость. У нее было круглое лицо, раньше создававшее видимость вечной молодости. Однако теперь яблоко пожухло, а кожа пожелтела, как мозговая кость.
— Я сделала глупость.
— Какого рода?
— Снова встретилась с тем, с кем не должна была больше встречаться.
Минна попыталась пошутить:
— О-хо-хо, новая берлинская любовь?
— Нет. Не о том речь. Совсем не о том.
— А о чем тогда?
Рут повела плечами, словно встряхиваясь под дождем.
— На самом деле я не могу об этом говорить.
— Почему?
— Слишком опасно.
— Это связано с гитлеровской кликой?
— Если бы только это…
