Клаусу тогда здорово досталось. Его не только выпороли, но и под домашний арест посадили, но он все же сбежал через четыре дня, чтобы увидеться со мной. Взобрался на дерево, постучал в стекло отломанной веточкой, и мы тихо переговаривались через окно. Был октябрь (мой любимый месяц с 1950 года), вечерами температура опускалась до нуля, и я простыла — утром встала с температурой. Мама оставила меня дома отлеживаться. Поила горячим чаем с малиной, давала жаропонижающие, но уже ночью меня увезли в больницу, где я пролежала две недели.
Первым человеком, которого я увидела после выписки, оказался… Фридрих.
Он сидел на лавке возле больницы, одинокий и замерзший. Нос его покраснел, а щеки стали белыми, под цвет снега, припорошившего все вокруг. Фредди исподлобья смотрела на меня и молчал, провожая глазами до машины. Когда она стала отъезжать, он встал. Я думала, он слепит снежок и швырнет его в авто, но нет. Побоялся, наверное. А может, он оказался у больницы случайно, просто так совпало, что мы пересеклись.
А вечером я встретилась с Клаусом. Он пришел ко мне с букетиком лаванды. Она радовала глаз и дивно пахла. В Берлине у многих она росла в горшках на подоконнике, и мой рыцарь, скорее всего, втихаря срезал ее где-то и завернул в газету, чтобы цветы не померзли. Никто и не понял, что в кульке именно они. Решили, что семечки или каштаны, в том числе я. Но когда мы поднялись в мою комнату, Клаус развернул газету, и я увидела лаванду. Я так поразилась этому, что поцеловала своего рыцаря, порывисто, коротко, но в губы. Клаус зарделся так, что даже кончики его оттопыренных ушей заалели, и все же смог выговорить:
— Я очень по тебе скучал.
«И я по тебе», — мысленно ответила я, а вслух произнесла:
— Мог бы навестить, раз так.
— Я хотел, но меня не пускали. А возле больницы нет высоких деревьев.
— Сегодня я видела там Фредди, — решила сообщить я.
— Да, он таскался за мной, думая, что я не замечаю его. Наверное, опять хотел какашек тебе на подоконник подбросить или как-то иначе напакостить.
— За что он меня ненавидит?
— Не тебя — меня. Я с пяти лет в няньках у Фредди. Тетка оставляла его на меня, когда уходила на работу. Еще заставляла прибираться, таскать и греть воду, собирать яблоки, желуди, добывать дрова. И так три года. Я в его возрасте уже начал с ним сидеть и вкалывать, как золушка, но ничего не меняется. И я взбунтовался. Мне этого не простили: ни тетка, ни брат. И если тетка просто недовольна тем, что я перестал ей безропотно подчиняться, то Фредди еще и обидно. Он думал, я буду с ним нянчиться до конца своих дней.
— Он решил, что ты из-за меня перестал с ним возиться?
— Нет, я еще до знакомства с тобой прекратил это делать. Наверное, он просто хочет через тебя досадить мне. Но давай больше не будем о нем?
— Давай, — тут же согласилась я. Мы и так уделили слишком много внимания недостойному мальчишке. — Ты прочел сказку «Колобок»? — Я тоже учила его родному языку, но Клаус не проявлял старания и пока мог осилить только короткие стишки. Любил Агнию Барто, а еще частушки. Их он даже распевал, притопывая и прихлопывая.
— Я выучил эту сказку наизусть. Слушай: «Жили-были старик со старухой…».
Он пересказывал «Колобка», а я одобрительно кивала, хотя половину слов Клаус произносил неправильно. Не успел он дойти до конца, как мама позвала нас на чай с вишневым паем. Мы спустились в кухню, сели за стол. Клаус уплетал угощение, я вяло ковыряла пирог (аппетита все еще не было). Но мне было радостно от того, что я дома, с родителями, и Клаус со мной. Мы были как одна дружная семья…
За которой в этот момент через окно наблюдал Фредди. Я увидела его мельком. Когда он понял, что замечен, убежал. Мне показалось, что рыдая…
Но мне явно показалось.
***
Тот первый, лавандовый, поцелуй не забылся — ни мной, ни Клаусом.
Мы тянулись друг к другу, но в последний момент останавливались, смущались. И так до католического Рождества. Наша семья его, естественно, не отмечала, как и православное, но папа разрешил мне пойти к костелу, чтобы посмотреть службу. Сопровождать меня доверили Клаусу, и мы отправились на ночную прогулку. Альтен-штрассе, заселенная русскими, была скудно освещена уличными фонарями, но костел сверкал. Недостаток электрических огней компенсировался «живыми» — свечи стояли и на крыльце, и в окнах собора. Их держали люди в руках и ставили на могилы кладбища. Как раз туда Клаус и повел меня.
— Мы же пришли на службу, — сказала я.
— Ты не католичка.
— А ты?
— Я — да. Но в бога не верю.
— Тогда зачем мы явились сюда?
— Красиво же…
— Да, очень. И атмосфера волшебная.
— Ради нее мы тут.
— Но мы на кладбище! Почему именно тут?..
— Тебе страшно? — забеспокоился Клаус.
— Нет.
— Тогда пойдем, я покажу тебе могилы моих дедушки и бабушки. — Он взял меня за руку уверенно, даже властно. — Они жили в вашем доме когда-то.
— Почему именно сегодня?
— Так надо.
