Назавтра печати были поставлены. И сразу же начались сборы: ведь Фер-Сиальце ждал новостей. Однако, как бы ни был строг и сдержан Совет, для него соглашение тоже значило многое. Послов, его обеспечивших, следовало отблагодарить — прощальным застольем.
— Да, это то, что мы заслужили! — воскликнул отец, развернув приглашение. Ати, видел, впрочем: тот вовсе не готов еще отдыхать. Но в чем крылись причины недоверия, не понимал.
Тем более, что так изобильно оказалось застолье. Пели певцы и скользили вокруг танцовщицы. Серебристые флейты — такие легкие, такие прозрачные, — трогали душу невесомыми пальцами. В Фер-Сиальце были в ходу другие совсем инструменты, и музыка, которую играли тем вечером, еще долго звучала в памяти Ати.
Отец, однако, пил мало и веселился больше для вида. Ждал ли он какого-то напоследок подвоха? Опасайся чего-то конкретного, Ати бы предупредил. Но, похоже, определенности не было. Похоже, отец просто не мог до конца поверить, что все завершилось удачно.
Ати же, хоть и перенял часть родительской осторожности, вовсю изучал эту новую для него, праздничную Гидану. Собирались здесь иначе, чем в Фер-Сиальце, и держались более обособленно. И нашлось много еще больших и малых отличий, которые он бережно сохранил.
Особенно ему запомнилась девушка, подносившая в тот день вино. Их таких было несколько, но именно эта оказалась настолько черноволосо гибкой, именно эта поглядывала на Ати украдкой — но вовсе не тайно. Встретилось в ней что-то, не встречавшееся ему прежде, а может, прежде лишь не замеченное. Сможет ли быть такой Улинат, задался нежданным вопросом Ати, но ответа в себе не нашел.
— Почему Одиннадцать называют Серыми? Ведь они одеты в разные цвета, — спросил он на обратном пути сопровождавшего их в предпоследний раз Арфе. В книгах об этом ничего не писали, как о самой собой разумеющейся, и так понятной всем вещи.
— Они — город. А ты видел цвет города, — отозвался Арфе.
И на этом умолк.
Гидана, словно чувствуя, что они скоро покинут ее, была темна, задумчива и немного печальна. Свежий вечерний ветер дул в спину, спускаясь вместе с ними по склону. Как хороши были в тот день улицы, как загадочны дома из дымчатого камня с высокими, узкими окнами! Виденные много раз, они так и остались неузнанными. Ведь для того, чтобы понять место, нужно прожить в нем не месяц и не два.
Попрощавшись с Арфе, глядеть на которого тоже было накануне разлуки грустно, Ати с отцом еще час провели за беседой, обсуждая грядущий отъезд. Назавтра предстояло много мелких, но не утомительных дел. Наконец, отец поднялся, чтобы идти в свои покои. Ати примеру последовал, ненадолго лишь задержавшись.
Войдя в спальню, он какое-то время стоял, не раздеваясь. Ветер играл занавесями, а неверный свет ламп только усиливал мнимую переменчивость комнаты. В отличие от отца, Ати на застолье от вина не воздерживался, и легкое опьянение добавляло изгибов теням. Он развязал кушак и снял верхнее платье, сложил на крышке сундука. Снял кольца и ожерелье из хризолита и серебра. Задул лампу — и тут занавеси шепнули:
— Атех.
Как будто еще один порыв ветра. Но то был не ветер и не игра сознания.
— Атех, — настаивал бесплотный голос.
Голос, однако, знакомый. Хоть и переменившийся.
Осторожно, стараясь ступать как можно тише, Ати подошел к окну. Отдергивать занавесь, впрочем, не спешил. И только когда его окликнули в третий раз, отвел в сторону прохладную ткань.
Поначалу Ати казалось, что двор за окном пуст. Легко покачивались в безлунном мраке растения: деревья и кустарники, большие съедобные цветы на многоярусных клумбах. Но потом он понял, что не туда смотрит. Он искал Лайлина в саду, потому что не видел его перед собой. А нужно было повернуться направо. Там, вцепив пальцы в решетку, приникла к стене бессильная тень.
Не человек — ворох грязной одежды. Слои и слои ее укутывали собой что-то, о чем лучше не знать. Ати, однако, чувствовал в ночной свежести запах. Целую историю запахов, впитавшихся в эти лохмотья за годы странствий, но под ними — один, несомненный. Дядя пах порченым вяленым мясом.
Надо было сказать что-то, но Ати предпочел ждать. Что бы ни пришло к нему, как бы оно ни проникло в надежно запертый двор, свою цель оно знало. А раз так — ему начинать.
Лайлин — хотя оставалась ли эта тень все еще Лайлином? — однако, медлил. Не мог подобрать слов? Наконец, в тишине раздался вздох.
— Узнал… ты меня?
Столько было в этих словах тоски, что Ати почувствовал, как по спине побежали мурашки.
— Мы виделись два года назад. Ты ведь помнишь своего дядю? Я попросил тебя об одной вещи и, верно, подвел.
Голос звучал будто отдельно от тела. Да и как вообще удавалось Лайлину говорить, если он был забальзамирован? Это являлось, впрочем, не самым важным вопросом сейчас. И все же Ати никак не мог перестать о том думать. Откуда шел этот скорбный голос?
— Подвел не только тебя. Швец варази, знаю, не может не держать на меня зла.
