— Скоро ты отдашь Фриту душу, Капитан, попомни мои слова, — ответила она, — как Капитан Кровец. И почему это вы не берете крольчих во Внешний Патруль?
Она помедлила, дожидаясь ответа, но Кервель промолчал, словоохотливость его как ветром сдуло.
— Что она имела в виду? — спросил Шишак.
— Да были тут у нас неприятности, — сказал Кервель. — На Ближнем Фланге несколько крольчих собрались и устроили на Совете скандал. Генерал велел разделить их, и к нам перевели двоих. Я за ними присматриваю. Они-то ничего, а вот Нельтильта стала дерзить и нахальничать — ты же сам видел. Мне до этого дела нет — она всего-навсего пытается оскорбить гвардейцев. Я бы больше забеспокоился, если бы все наши юные дамы стали вдруг вежливы и послушны. Тогда я бы решил, что они что-то затеяли. И все-таки, Тлайли, познакомился бы ты с ними поближе. Может, хоть тебе удастся их приструнить.
— Ладно, — ответил Шишак. — А кстати, нельзя ли тут у вас обзавестись подружкой?
— Подружкой? — переспросил Кервель. — Да если тебе нужна подружка, выбирай любую, какая понравится. Вот и все. Мы даром не служим. Я имею в виду офицеров. Приказа никто из крольчих не ослушается, и встать тебе поперек дороги никто не посмеет. Кроме меня или Гравилата, конечно. Но мыто уж вряд ли поссоримся. В конце концов, крольчих у нас хватает.
— Понятно, — сказал Шишак. — Ладно, пойду-ка и я в «силфли». Поболтаю с кем-нибудь, осмотрю посты, на травке поваляюсь — если, конечно, у тебя нет ко мне поручений. Да, а как Блэкавар?
— Забудь о нем, — сказал Кервель. — Это не твое дело. Пока Подразделение наверху, он будет сидеть здесь, а потом им займется Ауслафа.
Шишак побежал в поле, чувствуя на себе угрюмые взгляды кроликов. Он растерялся и чуял недоброе. Как подступиться к опасному заданию? А пора бы уже и начать — Кехаар ясно дал понять, что долго ждать не намерен. Шишаку ничего не оставалось, как только попытаться доверить кому-нибудь свою тайну. Но кому? Уж это поселение наверняка кишмя кишит шпионами. И видимо, лишь Генералу известно, кто шпион, а кто нет. А вдруг за ним и сейчас наблюдают?
«Во-первых, доверять можно собственному чутью, — подумал Шишак. — Обойду-ка я эту лужайку и посмотрю, стоит тут с кем знакомиться или нет. Но одно я решил твердо: если мне и впрямь удастся хоть кого-нибудь вывести отсюда, я непременно возьму с собой этого несчастного калеку. Тысяча элилей! Подумать только! Заставить так сидеть бедного кролика! Вот уж и в самом деле — Дурман! Для такого и пули мало».
Останавливаясь сорвать травинку, Шишак медленно двигался по залитому лучами вечернего солнца лугу. Через некоторое время он наткнулся на небольшую канавку, точно такую же, в какой они с Серебряным нашли Кехаара. В канавке, спиной к Шишаку, сидели четыре крольчихи. Он сразу узнал в них тех, что вышли последними. Они, похоже, успели утолить голод и теперь лениво болтали между собой. Шишак заметил, что в основном говорит одна, а трое слушают. Шишак чуть ли не больше всех любил сказки, и теперь ему страшно захотелось услышать что-нибудь новенькое. И когда крольчиха снова заговорила, он тихонечко подошел к краю канавки.
Шишак сразу же понял, что это не сказка. Но где-то он слышал нечто подобное. Тот же ритм, те же восторженные, восхищенные слушатели… где это было? Потом он вспомнил запах морковки, большую пещеру и возвышающегося над толпой Дубравку. Но если Дубравкины стихи Шишаку не понравились, то эти сразу западали в душу.
Давным-давно
Пел зяблик на высоких ветках терна,
Крольчиха вывела на травку малышей —
Они играли, ветер нес весну.
Их время пронеслось, как цвет бузинный.
И зяблик улетел, и на душе темно,
И время наших игр ушло навеки.
Давным-давно
Оранжевый жучок полз вверх по колоску.
Дул ветер. Кролик со своей женой
Бежали через луг. И нору вырыли под склоном
Ореховым и зажили счастливо.
Теперь жучок замерз, и на душе темно,
И суждено одной остаться мне навеки.
Мороз, мороз. Мороз живет во мне.
Мой слух и нюх замерзли на морозе.
Весною стриж вернется закричит:
«Крольчихи, ройте норы малышам!» —
Я не услышу. Никогда детеныш
Не оживет в моем замерзшем теле.
Во сне моем железной сетью ловят ветер.
И ветра не услышу я вовеки.
Крольчиха умолкла, и никто из трех ее подруг не произнес ни слова; но и по молчанию Шишак понял, что она высказала то, что лежало у всех на душе. Болтая и перекликаясь, пролетела над ними стайка скворцов, в траву, прямо перед носом слушательниц, упал сверху жидкий помет, но ни одна не шелохнулась, погруженная в печальные мысли. А мысли эти, как ни были они грустны, витали в местах, очень далеких от Эфрафы.
