«Это тебе, – неровным почерком писал отправитель письма. – Я купил в „Альбатросе“. Надевай иногда и вспоминай меня. Я скоро еще напишу».
Эда взяла другое послание, написанное на более плотной бумаге. Писано годом раньше.
«Прости мою смелость, госпожа, но я думаю только о тебе». И еще одно: «Любимая! Встретимся под часовой башней после молений».
Недолго пришлось искать, чтобы понять: Трюд с Сульярдом завели роман и удовлетворили свои желания. Обычное дело – лунный свет на воде. Но одна фраза заставила Эду задуматься.
«Наше предприятие потрясет мир. Это наш долг перед богом».
Молодые влюбленные не назовут свою страсть «предприятием» (разве что их поэтичность сильно уступает их влюбленности). «Пора обдумать план действий, любимая».
Эда листала нежные признания и загадки, пока не добралась до даты начала весны, когда пропал Сульярд. Буквы в письме расплывались.
Гнездовье. Самый большой инисский порт, главные ворота на большую землю. Итак, Сульярд уплыл морем.
Под половицей скрывалось еще кое-что. Тонкая, переплетенная в кожу книжица. Эда проследила пальцем заглавие, написанное, несомненно, восточным письмом.
Этой книги Трюд не нашла бы ни в одной инисской библиотеке. А если бы книгу обнаружили у нее, она никак не отделалась бы выговором.
– Идут! – каркнул пересмешник.
Внизу хлопнула дверь. Эда спрятала книгу и письма под плащ, а шкатулку вернула в тайник.
Шаги гулко отдавались по половицам. Она поставила на место дощечку. Проходя мимо насеста, высыпала на блюдечко остатки цукатов.
– Ни слова, – шепнула она сторожу, – не то я пущу твои разноцветные перышки на писчие перья.
Пересмешник недовольно закудахтал вслед выпрыгнувшей в окно Эде.
Они лежали бок о бок под яблоней во дворе – как часто бывало в летний зной. Рядом стояла фляга вина с большой кухни и блюдо с острым сыром и свежим хлебом. Эда рассказывала ему, какую шутку разыграли фрейлины с почтенной Оливой Марчин, и он смеялся до колик. Она как рассказчица совмещала в себе достоинства поэта и шута.
Солнце выманило к ней на нос веснушки. Ее черные волосы рассыпались по траве. Сквозь солнечный блеск она видела над собой башню с часами, и цветные стекла окон, и яблоки на ветвях. Все было хорошо.
– Мой господин…
Воспоминание рассыпалось вдребезги. Лот поднял глаза на беззубого трактирщика.
Зал таверны был полон селян. Где-то неподалеку лютнист воспевал красоту королевы Сабран. Еще несколько дней назад он выезжал с ней на охоту. Теперь между ними пролегли долгие лиги, и певец сочинял о ней сказки. Лот знал одно: он ступил на дорогу, почти наверняка ведущую к смерти, а вытолкнула его на эту дорогу нежданная ненависть герцогов Духа.
Как неожиданно рухнула его жизнь!
Трактирщик поставил перед ним поднос с двумя мисками похлебки, грубо порезанным сыром и караваем ячменного хлеба:
– Чем еще услужить вам, мой господин?
– Ничего не нужно, – ответил Лот. – Спасибо.
Трактирщик низко поклонился. Едва ли ему каждый день приходилось принимать благородных сыновей ярлов.
Сидевший напротив добрый друг, благородный Китстон Луг, вонзил зубы в краюху.
– Ох, ради… – Он сплюнул крошки. – Сухой, как молитвенник. Осмелюсь ли я попробовать сыр?
Лот отхлебнул меда, мечтая о чем-нибудь холодном.
– Если в твоих владениях так гнусно кормят, – сказал он, – жалуйся своему благородному отцу.
Кит фыркнул:
– Да, ему как раз по вкусу безвкусная пища.
– Радуйся и такой. Едва ли на корабле будут кормить лучше.
– Знаю-знаю. Я – балованный придворный любезник, привык спать на пуховых перинах, крутить любовь со знатными девицами и питаться одними сластями. Двор меня испортил. Так сказал отец, когда я, знаешь ли, подался в поэты. – Кит опасливо отломил кусочек сыра. – К слову, надо бы все это описать – в пасторали, пожалуй. Разве мой народ не очарователен?
– О да, – буркнул Лот.
Сегодня ему не удавалось разыгрывать легкость духа. Кит, дотянувшись через стол, ухватил его за плечо.
– Останься со мной, Артелот, – сказал он.
Лот хмыкнул.
– Возница не называл имени капитана?
– Харма, помнится.
– Уж не Харло ли?
Лот пожал плечами.
– Ох, Лот, как же ты не слышал о Гиане Харло. Пират! Каждый аскалонец…
