Обитель милосердия [сборник] полностью

Эту книгу я посвящаю людям, благодаря которым не стал брачным аферистом, тунеядцем, маньяком-насильником, вором в законе, не страдаю хроническим алкоголизмом и не скатился на путь измены Родине.

Все эти врождённые пороки мой отец, человек редкой проницательности и удивительного педагогического чутья, разглядел во мне ещё в дошкольном возрасте, когда я забил свой первый в жизни гвоздь. Забил я его в новенький радиоприёмник.

Справедливо полагая, что скверну необходимо выжигать на корню, отец энергично взялся за моё воспитание, за неимением каленого железа используя добротный солдатский ремень.

Впервые я был бит, как только принес первую двойку. Закончив порку, отец потребовал, чтоб я сделал правильные выводы. Я их сделал и завёл второй дневник — для хороших отметок. После этого бывал бит неоднократно — дабы пресечь болезнь, прежде чем она укоренится в неокрепшем организме.

Неблагодарный, я упорствовал в ереси. В ожидании звонка от классного руководителя перерезал телефонный шнур или ломал розетку. Телефон отключили, а я был бит, хотя вины не признал. Дважды убегал из дома, причём во второй раз был перехвачен при попытке сесть в поезд до Уссурийска.

— Не удивлюсь, если он попытается перейти государственную границу, — мрачно констатировал отец. — Меня всегда настораживала его пятерка по французскому языку.

Отец приумножил свои педагогические усилия и даже лично взялся обучить меня делению столбиком. Увы! Минут через сорок, обессиленный, он отбросил в сторону сломанную об меня линейку.

— Я надеялся, что он дозреет до степени умеренной дебильности, — грустно признался отец плачущей матери. — Но, видно, не судьба. Это что-то идеально круглое. Очевидно, наследственность по материнской линии.

То, чего опасался проницательный отец, свершилось, — злое начало восторжествовало. В седьмом классе отца вызвали к директору школы — на стенд «Их разыскивает милиция» я втиснул фото председателя совета дружины.

— Мы породили ехидну, — вернувшись, порадовал он мать. — Очевидно, в твоём роду кто-то сидел в тюрьме. Если б ты не вмешивалась в процесс воспитания, быть может, я бы вытянул его до уровня слесаря-сантехника, а теперь слишком запущено. Я не могу бороться с твоими генами. Их больше. Так что довершай его разложение сама — осталось совсем немного.

Мать со свойственной ей терпеливостью принялась «довершать», в результате чего по окончании школы я поступил в университет. Увидев студенческий билет, отец удовлетворённо отметил, что его система наконец-то стала давать плоды.

Однако, когда после выпускного университетского вечера я явился домой слегка пошатываясь, отец подозрительно посмотрел на мать:

— Почему ты не призналась, что в твоём роду были хронические алкоголики? Это ж готовый кандидат в наркологический диспансер. Хоть теперь ты поняла, какой вред мы причинили человечеству?

По счастью, мама ничего этого не поняла, и спустя некоторое время я стал кандидатом наук.

— Воля и труд человека дивные дива творят, — изумляясь самому себе, продекламировал отец.

И если я до сих пор не отбываю наказание в колонии для особо опасных преступников, не состою на учёте как алкоголик и наркоман, не завербован иностранной разведкой и не скрываюсь от уплаты алиментов, то всем этим, как видно из изложенного, я обязан отцу. Поэтому публикуемый сборник я посвящаю как отцу, так и маме, которая, не обладая педагогическими талантами мужа, так и не поняла, какой мрачный клубок пороков гнездился в душе её сына, и растила меня как обыкновенного ребёнка, каковым я вследствие этого и оказался.

Август шестьдесят восьмого года. Киев накрыло летней истомой. Недвижный каленый воздух выдавливает всё живое с улиц. Кажется, город впал в дрёму. Разве что верхушкам каштанов перед распахнутым теткиным окном на Владимирской досталось немного ветра. Он мягко теребит листья, отчего по навощённому паркету гуляют теплые блики.

Вот уж вторую неделю после поступления на филфак я гощу у тети Оли. И вторую неделю гонористый семнадцатилетний пацан по всякому поводу схлестывается с упёртой шестидесятичетырехлетней старухой. Впрочем, в семнадцать лет стариком кажется всякий, дотянувший до сорока. На самом деле, тетка ни тогда, ни после в старуху так и не обратилась. До самой смерти сохранила она пронзительные, незамутненные возрастом голубющие глазищи, заставлявшие мужчин обмирать. Но и огневой характерец тоже не угас в ней до последнего часа. В тот свой приезд в Киев я от него слегка отхлебнул.