Дантон и Джеффри стояли под дубом, глядя на повешенного. Лицо его страшно исказилось, язык, как палка, торчал из почти беззубого рта. Тело вздрагивало, ноги раскачивались под ветром. В нескольких шагах от них стоял брат Питер, библиотекарь и ризничий. Чосер с удивлением узнал, что в дополнение к прочим обязанностям брат Питер заведует погребениями. При мысли о самоубийстве, святотатственно совершенном на кладбище, монах крестился и бормотал что-то себе под нос. От него не отходил луноликий монашек, носящий титул ревестиариуса.
— Он получил скорое воздаяние, — сказал Джеффри.
— Лучше было бы арестовать его и представить на суд, — возразил настоятель.
Джеффри предпочел не говорить, что конечный результат был бы тот же: петля, затянутая вокруг шеи Адама. Впрочем, Дантон был прав. Гораздо лучше было бы обойтись с убийцей Джона Мортона по закону. Теперь же походило на то, что убийца взял правосудие в свои руки. Джеффри привстал на цыпочки и тронул конец черной веревки, обмотанной вокруг шеи мертвеца. Такими веревками монахи подпоясывали свои черные облачения.
Ричард Дантон был далеко не глуп. Он кивнул и сказал:
— Понимаю, о чем ты думаешь. Джеффри. Но раздобыть такую веревку совсем не трудно. Вполне очевидно, что здесь случилось.
— Вот как?
— Этот человек, Адам, обуреваемый раскаянием, бежит на кладбище, где задумывает умереть. Он уже запасся веревкой, которая оборвет его злосчастную жизнь. Пока мы повсюду ищем его, он не торопясь готовится к смерти. Вспомни Иуду, повесившегося на древе после предательства Спасителя нашего. Раскаяние может постигнуть всякого и является скоро и неожиданно!
— Иуда, как мне помнится, владел обеими руками, — заметил Джеффри, кивая на скрюченную руку мертвеца.
— В отчаянии человек способен на великие и ужасные деяния, — сказал настоятель.
«Да, — подумал Чосер, — но никакое отчаяние не поможет сухорукому взобраться на дуб, проползти по ветке, обвязать одним концом веревки собственную шею, а другим — ветку, действуя только одной рукой». Однако он не был уверен, что погибший не мог в какой-то степени владеть покалеченной рукой, и настоятель, без сомнения, прав, говоря, что в отчаянном положении человек способен на то, что далеко превосходит его обычные возможности.
— Если бы только он выбрал другое место… — впервые заговорил вслух брат Питер. — Зачем ему понадобилось осквернять эту освященную землю?
— Тише, брат Питер, — остановил его Дантон. — Круг замкнут. Этот человек убил другого человека, а теперь он покончил с собой, упокой, Господи, души обоих. Надо обрезать веревку.
Он махнул кучке служек, державшихся в стороне из почтения к настоятелю, или к умершему, или к ним обоим.
— Но зачем он убил каменщика Мортона? — проговорил Чосер, уходя с кладбища, где снимали тело убийцы.
— Не знаю. Ты был при этом. Кажется, они ссорились?
Настоятель вдруг прервал себя и обеспокоено заговорил о другом:
— Ты намерен сообщить об этом при дворе, Джеффри?
И Чосер, который ни о чем таком не думал, ответил:
— Вам не удастся сохранить тайну.
На самом деле никого при дворе ничуть не заинтересовала бы стычка между двумя простолюдинами, хотя бы она и привела к убийству и самоубийству. Но Джеффри казалось, что Дантон слишком уж поторопился объявить дело закрытым. Если до сих пор настоятель не опасался за репутацию своей обители, то теперь стал выказывать озабоченность.
— Хорошо, мастер Чосер, если тебе в этом несчастье видится нечто… нечистое, ты свободен узнавать и расспрашивать. Я знаю, каким влиянием ты обладаешь при дворе. Говори, с кем пожелаешь. Ходи, куда вздумается. Я даже дам отпущение братьям, если тебе понадобится поговорить с кем-то из них. Спрашивай, сколько душе угодно, пока не убедишься, что дело это — именно таково, каким представляется: злодей не вынес раскаяния и повесился. Между тем жизнь монастыря должна продолжаться, как если бы ничего не случилось.
Чосер отметил холодок и налет официальности в тоне Дантона. Ему подумалось, что настоятель переоценивает его влияние при дворе, но, разумеется, он промолчал. Тут дело было тонкое. Если влияние и было, то исходило оно главным образом от его жены Филиппы и ее вдовой сестры Катерины, связанной с самим Джоном Гонтом. Официально Катерина проживала в Савойе как воспитательница детей Джона Гонта от первой жены, а неофициально была его любовницей. Должность воспитательницы понадобилась как прикрытие, потому что вторая жена Гонта — благородная Констанца Кастильская — проживала под тем же обширным кровом. Именно положение ее сестры Катерины обеспечило Филиппе Чосер с семьей покои во дворце с окнами на юг, из которых они недавно перебрались в домик в Олдгейте.
Чосер не знал, насколько далеко разошлось известие о связи Катерины и Джона. При дворе, конечно, шептались. Достигли ли слухи монастыря Бермондси? Считали ли здесь нужным ублажать Чосера потому, что он был шурином любовницы Гонта? Или же Ричард Дантон приписывал его «влияние» репутации придворного поэта? Как бы то ни было, подобная репутация открывает перед ним кое-какие двери.
