Тут она и рехнулась. Оделась поскромнее, настроила очи в землю и отправилась к людям. Сущей юродивой прыгала, квохтала, но вскоре притихла: ходила тенью, носила в тряпочке кусочек хлеба с сахаром, смотрела больше себе под ноги и словно что-то прикидывала, отмеряла руками. И так – день за днем, неделю за неделей.
– Грудь, грудь, – бормотала она. – Правая!
Она набирала полный рот молока и прыскала направо и налево. Односельчане, когда видели, что Демина, надувши щеки, идет, сворачивали в сторону и опасливо крестились. Она же приговаривала:
– Ой, мои ноженьки, рученьки, травушки, реченьки, березоньки, листушки, зверушки, заиньки, козоньки… Ой, тропушки, бродушки, полюшки, ветрушки. Ой, хлебушки, булушки, совушки, утушки…
В один прекрасный день Демина, час простояв на пороге, вернулась к Мохову, который к тому времени тоже прослыл человеком божьим, потому что больным; о чем промеж ними шел разговор, никто не знает, но только Демина вышла от Мохова обласканная и присмиревшая. Правда, теперь она называла себя Сестрой по имени Грудь. А Мохов заговорил две грыжи, высосал жировик, успокоил падучую, свел бородавки. Прислали корреспондента, который все не понимал сути, все допытывался: и как, мол, это все у вас получается? Как это вы все это так делаете? Брат Ладонь помолчал, давая ему выговориться, а после молвил рассудительно и весомо:
– Видите ли, дело все в том, что я могу все.
Дальнейший разговор стал бессмысленным.
А раз говорить не о чем, то к Брату Ладони потянулся народ.
Стоя в очереди под дверью, люди качали головами и вдумчиво припоминали, не было ли какого знамения.
– Может, упала звездушка?!…
Может быть. Брат Ладонь медленно, но верно занимался умным деланием: лечить он лечил, но мало-помалу собрал удивительный кружок почитателей и единомышленников.
Странное это было общество, диковинные люди. Смиренные – и в то же время воинственные, отчаянно гордые – и готовые к уничижению. Поговаривали, что это фанатики, но что есть фанатизм? – всего лишь деятельная форма непрерывной медитации, направленная вовне, а предмет неважен.
Таким предметом сделалось бытие, причудливо понятое как тайное земное существование Божественного Тела, включая отходы его жизнедеятельности – ногти, волосы и остальное. Отходам, между прочим, уделялось особенное внимание, и вся затея временами походила на бунт атрибутов, обреченных на забвение. Брат Ладонь поставил долгосрочную задачу: распространить влияние секты на всю Россию, так как в России все это и собралось
– Мы тоже хотим быть помянуты в Божием Царстве! – говорили отверженные. – Не Тебе ли мы послужили, Господи?
Публика подобралась пестрая и оправдывала необычный символизм. Впрочем, Брат Ладонь был строг и следил, чтобы не было перегибов.
– Так и до божьего чирья дойдет! – предостерегал он. – Конечно, любой Господень чирей здоровее самого здорового здоровья… Но наше дело – строить земной, чистый, незамутненный образ Всевышнего. Мы – Божьи члены: руки, ноги, туловище, власы. При всем почитании малого нам следует думать о Совершенстве, его породившем…
Зоотехник, когда был пионером, участвовал в живой пирамиде. Видимо, что-то осталось.
Многие боялись такого буквального овеществления божественных органов, опасаясь развить в себе предосудительное бесстыдство, но зря, потому что в вопросе об этих частях святого тела нет ничего зазорного, и статус божьего кала всяко выше статуса, скажем, какого-нибудь градоначальника. Однако победило целомудрие. Было отмечено, что сомнительные части тела, несмотря на свою высокую принадлежность, в уме человеческом имеют столь прискорбный оттенок, что лучше избегать их вовсе и ограничиться нейтральным, целомудренным закруглением, скажем, промежности – как у детских кукол по имени Барби и Кен.
Кроме того, роль Деминой ставила под сомнение божественный пол и намекала на андрогинность.
– Мы соберемся в Первочеловека, – обещала Демина. – По имени Саддам Кадмон, так его звали, я точно знаю, я это читала в газете «Аномалия».
– Бог един, – Брат Ладонь кивнул с буддийским глубокомыслием, одним махом примиряя Аллаха с Иеговой. Потом он пренебрежительно изрек: – Основные Церкви – это только подражание мистике.
Он уединился и долго молил небеса о ниспослании себе в лоб четырехбуквенного Божьего имени, которым можно было бы оживить соборное тело. И через полчаса, выйдя к товарищам, сообщил, что мольба услышана, имя открыто, но только ему одному, потому что оно секретное. Себя же он повысил в звании, назначив Правой Ладонью.
Его головокружительная карьера породила мелкое злопыхательство и зависть. Брат Волос, к примеру, нашептывал секте про поучительное зрелище, свидетелем которому он некогда стал, проходя мимо здания областного театра.
– Они репетировали «Белоснежку», – Брат Волос извивался, снедаемый праведным негодованием. – В перерыве высыпали на улицу, покурить. В чем были, высыпали, так и вышли: бабочки, мотыльки, жучки, зайчики. Сидят усталые, вздыхают. Один мотылек говорит жучку: «А меня в Золушку взяли!» Тот ему: «Кем?» «Бурундуком!» «А-а, так тебе уже бурундука дают!!»
