«Пустое, пустое», – думал человек, вышагивая с чувством все большей легкости. Ему пришло на ум, что он называет пустым то, что покидало его в дороге; на деле опустошался он сам. Путнику стало любопытно узнать, насколько далеко может зайти этот процесс. Яички рассыпались в пыль, не успев попрощаться. «Ох!» – сказал человек, невольно останавливаясь и приседая: сухо выпрыгнули позвонки, сопровождаемые мертвой глистой спинного мозга – так называемой управляющей жилы. «Все?» – спросил человек, сидя на корточках и глядя под себя. Ему ответила тишина, и он выпрямился, несмотря на отсутствие привычного стержня. Встав во весь рост, он понял, что потерял глаза – выронил их, они сбежали, пока он тщился различить в игре поземки обретшие свободу кости.
«Ничего страшного, – уверил себя путник. – Пока – абсолютно ничего страшного. Здесь все равно ничего не видно».
Он ступил шаг, затем второй и третий, находя, что сделался более подвластным ветру. Теперь, по мере того как он продвигался вперед, вихри сгибали его податливую фигуру в любом угодном направлении.
С пальцев, с лица прохладными струйками стекали остатки соков.
«Пора прощаться, хозяин, – сказал ему мозг. – Доволен ли ты мной7»
«Что тебе ответить? – пожал плечами человек. – Ты всегда держал мой нос по ветру. И вел по верному следу».
«Это высокая похвала», – признал мозг, размягчаясь от удовольствия. Он хлынул в прорехи, образовавшиеся в твердом нeбе, и заполнил рот безвкусным тестом.
Человек пожевал и плюнул в клубящийся пар протяженным плевком. Ломкими ногтями колупнул запекшиеся корочки губ, ощущая в то же время, как тают, не видя себе выхода, кости из числа надежно скрытых. Он сделался вполне гуттаперчевым, но шел все равно, не видя и не слыша. Мгла облекала его в пленку, которая могла бы сойти за защитную, если бы нашлось, от кого защищаться.
«Шишел – вышел вон», – думал путник, удивляясь отсутствию мозга.
Ветер начал сдувать с его вялых пальцев лепестки ногтей; стрелы волос, прямые и неподвижные в полете, срывались с черепа и мчались к точке исхода седою тучей. Плавились завитки ушных раковин, утюжились папиллярные письмена.
Кишечник, выскользнув, тянулся, словно послед. «Не родил ли я кого?» – подумал человек, не видя и не зная. Нет, такого за ним не водилось. Странно – он многое помнил, слишком многое, с избытком мелких крошащихся деталей. Он помнил даже собственное имя.
Человек скинул с плеч широкое, теплое пальто, надетое прямо на кожу, ощупал себя в поисках иной одежды, но больше не обнаружил ничего – одно пальто, не считая выброшенной шляпы.
«Осталась кожа», – прозвучало внутри человека, и он не сумел разобрать, откуда.
«Я сейчас сниму, – послушно ответил путник и принялся усердно тереть ладонями щеки. Кожа скатывалась в продолговатые катыши, будто подмоченная бумага. – Это ты со мной говоришь?»
«Ты», – согласилось внутри.
«То есть я», – уточнил идущий.
«То есть я».
«То, что нужно, – впервые в голосе человека послышалась радость, хотя беседовал он, не размыкая рта. – Похоже, что приспело время познакомиться».
«Конечно,» – услышал он и стал тереть еще яростнее. Внезапно пальцы на дюйм провалились и тут же ухватили мягкие бумажные края недорушенной оболочки. Поспешно, словно торопясь совокупиться, а женщина уже устала ждать, он высвободился из кожаного комбинезона. Вытряхиваясь, человек смешно подпрыгивал на сосисочной ноге. Оставшись нагим, провел рукой по телу и, явно разочарованный, воскликнул: «Это снова я!»
«Разумеется. Нужно брать глубже», – донеслось до человека, и тот, не сходя с места, вторично впился пальцами в лицо. Он постарался захватить горсть побогаче и, раздевшись в очередной раз, открыл, что ничуть не изменился – разве только умалился в размерах. Он мог оценить эту метаморфозу меньшими временем и расстоянием, что требовались ему, захоти он, скажем, дотянуться до стоп.
«Я снова тот же, как матрешка», – молвил он тревожно.
«Скорее, как луковица, – откликнулся ты. – Не стоит спешить, ты никуда не опоздаешь».
Человек промолчал, раздеваясь вновь и вновь.
Ветер бушевал, забирая отслужившие свое лохмотья.
«Я куколка, личинка, – лихорадочно рассуждал человек, делаясь все меньше и меньше. – Я линяю – вот какая штука. И выйду, глядишь, ослепительным махаоном. Ах, как мне не терпится быть махаоном, пусть даже проживу я не дольше суток. Сколько живут махаоны? Не помню. Точнее, не знал никогда».
Настал момент, когда его туловище с ногами и руками вместе сточилось до того, что человек свободно брал в замок пальцы стоп и кистей, не сгибая хребта – которого, впрочем, давно лишился, но все еще оставался тем я, что отвечал ему, отзываясь на ты. А потом тональность ответов сменилась, в голосе зазвучало ехидное и зловещее торжество; он обнаружил, что больше не в состоянии шевельнуть ни единым членом и превратился в крохотный кубик, почти точку – зеленого цвета. В последнем Я, не зная почему, был полностью убежден.
«Это я?» – спросил Я, предчувствуя недоброе.
«Я, – ответил Ты. – Сейчас ты узнаешь свое сокровенное имя. Имя тебе – zip.»
