«Топорная работа» вроде моего «Ангела Монса», отнятого под дулом пистолета ради адажио в блистательном финальном монументе Эйрса? Плагиат можно рядить в любое платье, но он все равно остается плагиатом.
– Плагиат? – Эйрс не повышал голоса, но костяшки его пальцев, сжимающих трость, побелели. – В минувшие дни – когда ты был благодарен мне за обучение – ты называл меня одним из величайших ныне живущих композиторов Европы. А значит, и всего мира. Зачем же такому художнику заниматься плагиатом у подражателя, который, напомню, не смог даже получить степень бакалавра в колледже для смертельно привилегированных? Ты недостаточно голоден, парень, вот в чем твоя проблема. Ты – всего лишь Мендельсон, передразнивающий Моцарта.
Ставки росли, как инфляция в Германии, но я по природе неспособен гнуться под давлением: я только пришпорил своего коня.
– Я скажу, почему вы нуждаетесь в плагиате! Музыкальное бесплодие!
Лучшие моменты в
Старый дракон вдохнул дым. Десять тактов тишины на 6/8. Загасил сигарету.
– Твои дерзости не заслуживают серьезного отношения. Собственно, они заслуживают увольнения, но поступить так означало бы действовать в угаре минуты. Вместо этого я советую тебе подумать. Подумай о своей репутации. – Последнее слово Эйрс принялся разворачивать. – Репутация – это все. Моя, за исключением юношеской невоздержанности, стоившей мне дурной болезни, безупречна. А твоя, мой друг, давно испустила дух. Ты лишился наследства, привержен к азартным играм, ты полный банкрот. Уезжай из Зедельгема, когда захочешь. Но предупреждаю: уедешь без моего согласия, и вся музыкальная общественность к западу от Урала, к востоку от Лиссабона, к северу от Неаполя и к югу от Хельсинки узнает, что негодяй по имени Роберт Фробишер изнасиловал жену подслеповатого Вивиана Эйрса, любимую его жену, да-да, очаровательную госпожу Кроммелинк. Она не станет отрицать. Вообрази, какой скандал! И это после всего, что Эйрс сделал для Фробишера… в общем, никакой богатый покровитель, никакой обнищавший покровитель, никакой организатор фестиваля, никакой совет директоров, никакой родитель, чья малышка-овечка хотела бы научиться игре на пианино, не пожелает иметь с тобой никакого, решительно никакого дела.
Стало быть, В. Э. знает. На протяжении недель, а может, и месяцев. Был совершенно сбит с толку. Выставил напоказ свою беспомощность, несколько раз оч. грубо обозвав Эйрса.
– О, какая лесть! – прокаркал он. – Анкор, маэстро!
Удержался от того, чтобы забить фаготом насмерть этот изъеденный сифилисом труп. Не удержался от того, чтобы прошипеть – будь, мол, Эйрс наполовину так хорош в качестве мужа, как хорош он в качестве манипулятора и вора идей у людей талантливей его, его жена, возможно, поменьше ходила бы налево. Стоит подумать, добавил я, какое доверие вызовет его кампания по втаптыванию в грязь моего имени, когда европейская общественность узнает, что за женщиной была Иокаста Кроммелинк в личной жизни.
Это его ничуть не задело.
– Ты, Фробишер, невежественный осел. Многочисленные свои интрижки Иокаста проворачивает осторожно, ей всегда это удавалось. Верхний слой любого общества пронизан безнравственностью, иначе как бы, по-твоему, ему удавалось удерживать власть? Репутация царит в публичной жизни, а не в частной. Ее могут подорвать публичные деяния. Лишение наследства. Бегство из известных отелей без оплаты счетов. Невыполнение денежных обязательств по займам у кредиторов последнего шанса. Иокаста соблазняла тебя с моего благословения, самодовольный ты болван. Ты мне требовался, чтобы закончить
Был только рад повиноваться. Требовалось подумать.
И., должно быть, играла главенствующую роль в расследовании моего недавнего прошлого. Хендрик не говорит по-английски, а В. Э. не смог бы произвести эти раскопки в одиночку. Ей должны нравиться мужчины с гнильцой – это объясняет, почему она вышла замуж за Эйрса. Какова роль Е., я не мог догадаться, потому что вчера была среда и она была на занятиях в Брюгге. Не может быть, чтобы Ева знала о моей связи с ее матерью и по-прежнему делала мне откровенные знаки любви…Так ведь?
