Возница покряхтел, без слов торопя нас. Я устроилась в повозке. Пока забиралась, на душе сделалось чуть полегче, словно моя болотина обмелела. Лошадь фыркнула, подковы защелкали ровно и небыстро. Даже с закрытыми глазами знаю, что экипаж узкий, на больших колесах: его раскачивает, неровности ощущаются волнами, без толчков. Звуки приходят и удаляются тоже волнами. Слева донеслось дальнее «пирожки, пирожки»… там рынок, там я и накупила вкусностей кое-кому. «Паника на бирже, в полдень в зале замечен сам князь Ин Тарри, Липские растоптаны», – пищит с обочины разносчик газет. Ему лет семь, и даже с закрытыми глазами я могу представить вихрастого пацаненка, одетого на вырост, улыбчивого… Именно он раз за разом пробирался под окно моего класса и сообщал, что Ваську бьют. Юркий он, вездесущий и не по годам серьёзный. Я подкармливаю его, подтягиваю в правописании и устной речи, даю книги. Его мечта – стать газетчиком и писать хотя бы самые мелкие заметки, а не только кричать заголовки чужих, порою бестолковых… «Ой, вовсе барышня ум порастеряла, откудова едет-то? А ить из логова, а?». «Да-да-да… Оттудова. А слух был, у ей там полюбовник. Шешнадцать годков, ну бесстыдство, а?», – перекликаются две тетки-клумбы. Еще когда я училась, увидела, как по весне они бойко торгуют рассадой для оформления балконов и врут кухарке нашего пансиона, что «от в ладонь росточком будут и процветут до листопаду, навроде лиловеньких розочек». Как можно было не сказать ей, что в горшке – глухая крапива? Три года прошло, а меня помнят, при всякой встрече обливают грязными словами. Жмусь плотнее к спинке экипажа. Не хочу глядеть на сплетниц. Мало ли, вдруг моя злость все же ядовита?
Хлебом запахло. Некому меня окликнуть здесь, у знакомого перекрёстка. Мясник в тюрьме, в его доме новые жильцы, многодетные и вороватые, зато непьющие.
Щебечущие голоса. Девочки из нашего пансиона: бойкие, убегают после занятий, чтобы купить сладкого или посидеть в кафе. Конечно, по полному правилу выходить за ограду не разрешается, но негласно допускаются дневные отлучки на час-два. Улыбаюсь. Я постоянно сбегала, пока училась. Не в кафе, в цветочный магазинчик. Тетушка Инна сперва сердилась, а после разрешила ухаживать за цветами и даже денежку выделила, чтобы я приходила трижды в неделю. Признала, что цветы меня любят: в рассаде – хорошо приживаются, срезанные – не вянут.
Отпустило. Вздыхаю и снова улыбаюсь, совсем спокойно, даже победно. Открываю глаза. Я нашла способ обезвредить яд! Как ни странно, спасибо должна сказать златовласому человеку из особняка. Как его звали? Мики… полного имени так и удалось выяснить. Дэйни написал вторую серию весенних картин, одолев отчаяние. И я одолею. Пролески сгнили? Мне в душу плюнули? Ядовитая зелень обид опадет, слежится и станет перегноем, удобрением. И новые цветы улыбнутся солнышку…
Извозчик взял с меня дешево и отказался от благодарственных. Лом умеет торговаться! Или, что вернее, ему и не приходится. А человек он неплохой. Сказал «с деньгами туго». Значит, не копил для себя то, что брал в чужих домах. Наверняка тратил на младших. Он заботливый и обстоятельный. Не волк, а сторожевой пес. Яркут – вот он волк. Если припомнить, таким я увидела его сразу. Он стоял на рельсе и покачивался с мысков на пятки. Балансировал между городом и лесом, оставаясь ловким хищником в обоих этих мирах.
Дом, где я снимаю комнату, смотрит многооконным фасадом на боковую улочку сквозь зелень собственного садика. Я устроила под окнами клумбы и каждую весну обновляю, хозяева не возражают. Два года назад посадила сирень, которая наконец решилась расцвести. Сама – прутик, а шапка махровая, тяжелая. Кто заселится в мою комнату, сможет наломать букет, просто высунувшись из окна. Сирень умеет не обижаться на грубость людей. Это хорошо.
Бегучие мысли думаются, отстраненные. Словно я скоро уеду. Агата тоже намекала, да и я сама чую: что-то дергается в душе, вот-вот оборвется. Хотя это окно я привыкла считать своим, а это крыльцо…
Яркут сидел на ступеньке, ловко прячась за пуховым шаром. Едва завидел меня – шумно вздохнул… и дунул! Букет перезрелых одуванчиков вмиг облысел, пушинки взвились, чтобы посеребрить клумбу… Та еще шутка! Приживутся, пойди их выведи.
– Не люблю дарить цветы. Они подыхают, а я виноват, – сообщил ушлый тип, который знает и где живу, и когда вернусь домой. Встал, раскачал пучок одуванчиковых стеблей и прицельно зашвырнул в кусты. – Отчасти ты права. Мои секреты при мне, твои – при тебе. Взять хоть историю с пролесками. В показания она не попала. А стоило Мики заговорить о Дэйни… Хотя Мики – это Мики! Жаль, мало у него времени, под жизнеописание Рейнуа ты бы выложила все тайны души. Ну да ладно. Ты права, признаю. Слышишь? Признаю! Да, мы делаем вид, что знакомы. Но я отвез к Мики! Это же был подвиг.
– Упомянул мое имя в разговоре. Это – познакомил? А его имя вообще осталось неназванным. Никогда не поверю, что Мики – полное имя.
