– Вижу, – с вызовом кивнул Вася. – У Юны глаза глубже, внутри они темные. А сейчас вовсе черные, что-то неладное приключилось здесь.
– Но я-то не вижу, не чую, не знаю как выявить! – Курт сгорбился. – Артель… даже не знаю, почему это слово выбрано для названия. Сколько в заговоре людей, каковы их цели? А мне надо знать.
– Могу дать льдинку, то есть способность опознавать одержимых, – я указала на пленного. – Только предупреждаю: это не подарок, а болезнь. Станет донимать вроде старой раны. Как объяснить? У меня в душе застрял кусок мертвого льда. Если отдам, сама согреюсь, а ты…
– Согласен, – Курт повернулся ко мне и прямо смотрел в глаза, пока я выливала в него тьму и боль. Молча терпел. Когда кошмар иссяк, зажмурился и скрипнул зубами. – Да, что-то поменялось. После разберусь, пока неотложное: Юна, стоит ли прятаться далеко и одной? Я обеспечу охрану, а чуть позже и документы. Все по высшему разряду.
– До смерти боюсь его подобий, а тем более его хозяев. – Я указала на пленника. – Сколько их, что могут? Сегодня повезло, но завтра… Во второй раз он будет ко всему готов, а я страшно устала. Не везде есть двойные двери. Не обязательно я смогу собраться, вдруг страх одолеет? И кого об стенку шмякнут? Васю? Нет уж. Не хочу, чтобы из-за меня страдали люди.
– Может, ты и права. – Курт задумался. Схватил меня за правую руку, осмотрел ладонь. Вцепился в левую. Хмыкнул, выдрал крупную занозу. – Ссадина и кровь. В дневнике сказано, что одержимые умеют чуять теплую кровь. За это им дано прозвище – псы. Тех, кто ведет охоту с участием одержимых, зовут псарями. Прямо оскорбление для нам с Хватом, а?
– Дятлы, – я припомнила разговор в особняке Дюбо. – Нет в записях таких?
– Общепринятое словцо тайных служб, – отмахнулся Курт. – Никчемные живки, почти бездари, но со специальным, узконаправленным обучением. Настраиваются на человека или предмет и ставят точки на карте, обозначая место. Стучат при этом, они работают карандашом, неплотно зажатым в пальцах. Могут вести объект пошагово, если карта подробная, но устают в полчаса. Выявить внимание дятлов сложно, тем они и сильны. Защититься можно, но потребуется очень опытная живка… Тебе зачем знать? Дятлов мало, для настройки на слежку им надо день или два таскаться за человеком. «Кода» от их внимания закрыта. Кто вошел сюда, тот сбросил слежку.
– Хорошо. То есть плохо… все же Дюбо замешаны.
– А подробнее?
– Яркут знает. Я написала показания год назад, а само дело было в Луговой, еще за год до того…
Курт кивнул и не стал уточнять. Промыл мою ссадину. Щипало сильно, и это было хорошо. Страх испарялся, инакость растворялась в обыденности… Курт замотал ладонь платком, туго завязал кончики. Кивнул Васе – мол, я закончил.
– Объясни ей, как поменять имя и получить временные документы. Условься о связи на будущее. Дай время написать все и повторно перечитать, внести уточнения. После свяжись со мной, соединят в любое время. Рассчитаюсь или золотом, или рекомендациями, по выбору.
– Годится, – обрадовался Вася.
Подхватил меня на руки – я пикнуть не успела! – и понес прочь из комнаты. Правильно сделал, между прочим, я бы ковыляла, потела и дрожала, но не попросила о помощи. Уж не знаю, что это: гордость, глупость или страх привязаться и зависеть? Наверняка все вместе.
Васин автомобиль оказался маленьким, он был высоко задран на здоровенных колесах и сильно прыгал на кочках. Вася гнал, меня бросало в кресле, пару раз макушка проверяла потолок на прочность – благо, он из толстой кожи и не оглушает при ударе.
Мелькали дома, люди. Всё – мимо… и всё нерезкое. Поверив в безопасность, я расклеилась, внутренне признала это, стала в открытую вытирать слезы, шмыгать носом. Вася сунул мне платок. Странный – белый, с приятной успокаивающей отдушкой. Не верю, что платок Васин, он с парнем… несовместим. Зато мне помог сушить слезы, прятать лицо, дышать хвойной терпкостью и перемогать запоздалый страх.
Вся жизнь – вдребезги! Мои мечты о садике и магазинчике, мои надежды на крепкую семью, моя вера в Яркута… В общем, прямой мне путь в «Тёрен». Вася что, специально выбрал место с таким названием? Мы не доехали, а я уже исколота и исцарапана всей душою.
– Добрались, – Вася прервал мои безмолвные страдания.
Снова бесцеремонно вытащил, пронес через двор, на низкое крыльцо, в темную прихожую и далее, в еще более темный зал с дубовой стойкой бара и дубовыми же столами и стульями. Вся мебель тяжелая, мне и на ноготь ее не передвинуть. Зато сидеть мягко: на стульях привязаны подушечки. Вася усадил меня и сгинул, чтобы вернуться с бумагой, вечным пером и керосиновой лампой… Свет дрожащий, как моя больная душа. То ярко, то блекло… и еще я моргаю. Открыла глаза – нет Васи; закрыла, опять открыла – вот он, сел напротив, выставил две кружки и одну рюмку; моргнула еще – нарезает колбасу. Так легко на душе, так уютно. Пахнет чесноком, ржаной коркой. Сколько помню Ваську-Лома, с самых поминок по маме его тезки-художника, он кормит людей.
