Беатриса сунула карточку на место, снова уселась в кресло и взглянула на Роланда с той же тусклой вымученной улыбкой. Роланд чувствовал, что в тетрадях имеется целый ворох неотмеченных упоминаний о Кристабель Ла Мотт, ускользнувших из сети рубрикации, которую раскинула Беатриса. Он не отставал:
– Можно
– А я в своё время за неё принималась, раза два-три. Страшно тягомотно и непонятно. Готика, прямо викторианская готика. Какая-то
– Беатриса, вы мне покажете эту запись миссис Падуб?
– Минуточку. – Беатриса поднялась из-за стола и сунула голову в тёмное нутро металлического, цвета хаки, шкафа, где лежали дневники. Роланд увидел перед собой её дебелые ляжки, обтянутые твидом.
– Как я сказала? Тысяча восемьсот семьдесят второй? – глухо пророкотал в шкафу голос Беатрисы, и она нехотя вытащила нужный том в кожаном переплёте, с алым и фиолетовым форзацами в мраморных разводах. Держа книгу так, чтобы было видно и ей и Роланду, она стала переворачивать листы. – Вот, – наконец объявила она. – Вот начало.
И она прочла вслух:
– «Сегодня я приступила к „Фее Мелюзине“, купленной в понедельник у Хэтчерда. Что-то мне в ней откроется? Пока что одолела лишь изрядно затянутое вступление, которое показалось мне некстати перегруженным учёностью. Дочитала до появления рыцаря Раймондина и его встречи со светозарной дамой близ Источника Жажды Утолимой – это мне понравилось больше. У мисс Ла Мотт несомненный дар повергать читателя в трепет».
– Беатриса…
– И что, вот такие рассуждения вам…
– Беатриса, можно я сам почитаю, выпишу кое-что?
– Дневники отсюда выносить нельзя.
– Я на краешке стола. Не стесню?
– Да нет вроде. Можете взять стул, я только книги с него уберу…
– Давайте я сам…
– Располагайтесь вон там, напротив меня. Сейчас разгребу местечко.
Пока они расчищали место на столе, в дверях появился Мортимер Собрайл. В лучах его светской элегантности обстановка предстала совсем убогой.
– Здравствуйте, мисс Пуховер. Рад вас снова увидеть. Я не слишком рано? Если что, могу зайти попозже.
Беатриса встрепенулась. Со стола соскользнула лежавшая на краю пачка бумаг и веером разметалась по полу.
– Ах ты, Господи. Я уже собралась, профессор, совсем было собралась, да вот мистер Митчелл обратился за справкой… с вопросом…
Собрайл снял с крючка бесформенный макинтош мисс Пуховер и помог ей одеться.
– Рад повидаться, Митчелл. Как успехи? Что за справка понадобилась?
На его чётко очерченном лице было написано лишь одно – любопытство.
– Просто проверил, читал ли Падуб кое-какие стихи.
– Так-так. И что за стихи?
– Роланд спрашивал про Кристабель Ла Мотт… Мне что-то ничего в голову не приходило… потом нашлось одно случайное упоминание. Значит так, Роланд, мы с профессором Собрайлом сходим пообедать, а вы можете работать здесь, только ничего на столе не трогайте и
– Вам бы кого-нибудь в помощь, мисс Пуховер. Работы у вас непочатый край.
– Ну нет. В одиночку мне работается
– Кристабель Ла Мотт, – задумчиво произнёс Собрайл. – В Стэнтовском собрании есть фотография. Бледный такой снимок. То ли что-то вроде альбинизма, – то ли дефект печати. Скорее всего печать. И вы думаете, Падуб ею интересовался?
– Так, совсем немного. Я просто проверяю. Для порядка.
Собрайл увёл свою подопечную, а Роланд, пристроившись на краешке стола, принялся перелистывать дневник жены Рандольфа Падуба.
Читаю «Мелюзину». Мастерское сочинение.
Дочитала VI книгу «Мелюзины». В сказке этим попыткам объять всё мироздание как будто бы не место.
Читаю «Мелюзину». Какая продуманность, какая смелость в её замысле! Хотя мисс Ла Мотт и прожила всю жизнь в Англии, взгляд на мир у неё остался, в сущности, французский. Впрочем, в этой прекрасной дерзновенной поэме нет положительно никаких изъянов, в том числе и со стороны нравственной.
А через несколько страниц – неожиданная, необычная для Эллен вспышка.
