Брат, преклонись ко мне. Прости, что яТебя тревожу, но уже недолго…Покуда служит мне ещё мой голосИ слабый ум – благодарю за то,Что ты сидел со мною в этой келье,Где купол бел, как скорлупа яйца.Я нынче, вылупившись, отойду —Куда, в какой покойный светлый край —То ведает приславшая тебяГерманская отшельница святая,Предстательствующая за моюНесчастную и немощную душу —Что на короткий срок заточенаПод скорлупой, в усохшей оболочке, —Пред Тем, Кто, словно мальчуган, держаЯйцо в пресветлой длани, отверзаетЕго Своею Благодатью, чтобыПри незакатном Свете разглядеть,Что в нём: лишь живоносная ли слизьИль ангела зародыш с пухом крыльев.Что мне прозавещать? Я прежде мнил,Что я богат – хоть думали иное.Богатством были сотни три существ,Чей облик сохранён моим искусством, —С любовию разъятые тела,Как в Библии Натуры размещенны,Чтоб мастерство её запечатлеть.То в прошлом… Сделай милость, запиши:Мои бумаги, перья пусть возьмётЕдинственный мой друг, мсье Тевено.Он, истинный философ, оценилУма когда-то смелого открытья.Я б микроскопы отказал ему —Хоть медного «Гомункула»: подставкуС винтами, что держала линзы твёрдо —Куда там человеческой руке, —Чтоб созерцал всяк устремлённый к тайнамВне чувствами очерченных пределовВолокна кисеи, ихора[110] капли.Но проданы приборы, как не сталоГроша на хлеб и молоко, хотяУж не варит иссохнувший желудок.Пред Тевено в долгу я, но по дружбеПусть он простит. Так и пиши. ТеперьПрибавь для Антуанетты Буриньон(Меня увещевавшей в час, когда яИзверился в Его любви безмерной):Ей и Ему вверяясь, обращаюсьЛицом к стене глухой и оставляюМир вещный ради Вечного, которыйОтшельница передо мной раскрыла,Когда её в Германии сыскал я.Засим пусть будет подпись: Сваммердам,Год тысяча шестьсот осьмидесятый.И возраст укажи мой: сорок три —Воистину недолог век того,Кто в щели, испещрившие коруВещественного, видел Бесконечность.Не правда ли, жизнь – обретенье формы:Из муравьиного яйца – личинка,Та станет куколкой, а из неё —Чудовищная самка, иль крылатыйСамец, или старательный работник.Я – мошка мелкая, мирок мой мал,И в малой малости я знаю толк:В вещах и тварях жалких и ничтожных,В безделках, эфемерах, куриозах.Как славно в келье у тебя: бело,И бедно, и безмолвно, и рукаК моим сухим губам подносит кружкуС водой… Благодарю. Вот так же тесно —Хоть и не пусто – было там, где яУвидел свет, средь пыльных тайн природы:Я в кабинете редкостей рождён.Что мир явил младенческому взору?Лишь чудом уместилась колыбельВ пространстве меж столов, шкафов и стульев,Где как попало громоздились склянкиС притёртой пробкой, камни, кости, перья.Там блюдо лунных ка́мней вперемешкуС резными скарабеями, тут с полокЗаморские божки таращат глазки.Русалка, заспиртованная в банке,Скребёт стекло костлявыми перстами:Кудель волос вкруг головы иссохшей,Темнеет буро сморщенная грудь,Хвост, стиснутый в стекле, как бы облитПожухшим лаком, только зубы белы.На чашу римскую водружено,Яйцо желтеет василиска, в уголЗадвинув мумию кота, всю в чёрныхПелёнах заскорузлых, – не в такие льСвивальники тугие облекалисьТогда мои младенческие члены?Пришла пора твоей руке одетьСей выползок в пелёна гробовые,Закрыть глаза, надсаженные долгимРазглядыванием живых пылинок, —Глаза, чей первый блеск был отраженьемСобрания пленительных диковин,Свезенных отовсюду в АмстердамСтараньями голландских капитанов:Суда отважных сквозь туман и шквалыК каким-каким ни хаживали землям —Где пышет солнце жгучим медным зноем,Где горы льда зелёного не тают,Где мреют в испарениях густыхДремучие тропические чащиИ солнце пышных крон не проницает,И люди никогда не видят света —Лишь мимолётный серебристый луч,Случается, зелёный мрак прорежет.Ещё в далёком детстве я задумалБогатствам этим роспись учинить:Ранжировать, внести порядок, сделатьИх ближе человеку, разделивПо назначению их и по видам.Что к медицине отнесу, что к мифам,Отдельно амулеты (суеверья),Отдельно минералы: ртуть, орлец,Чем пользуют врачи от малярии.Найду, как по разрядам разложитьИ всё живое, чтобы птицы – к птицам,У насекомых чтобы свой разряд.Все яйца – от огромных, страусиныхДо мягкокожистых, змеиной кладки, —Кронциркулем обмерив, помещуПеред тафтою в деревянных плошках.Отец держал аптекарскую лавкуИ поначалу радовался, видя,К чему сызмлада сын душой стремится,И будущее мне большое прочил.Он мнил, что стану я творить добро,Что славен буду меж людьми, что БогуВ угодность буду обличать неправду.Когда же понял он, что вопрекиЕго мечтам сын в стряпчие не метит,В его глазах я стал врачом. «Кто лечитНеду́ги тела, укрепляет душу, —Рек сей благочестивый мудрый муж. —Весь век он будет есть и пить досыта.Грех первородный всех обрек хворать,Всем в лекаре нужда до самой смерти».Меня ж влекло иное. Что причиной?Ум въедливый или, быть может, чарыЗаморских тех вещиц – убранства «детской»?Началом анатомии я мыслилНе сердце человека и не руки,Но существа, чьи ткани много проще:Букашки, мошки, червячки, жучки.Что к жизни ключ? – Безглазый белый червь,Питающийся человечьей плотью,Снедаемый потом дворовой птицей,Что человеку подадут на ужин —И круг замкнётся. «Жизнь неразделима, —Мне думалось. – Разумный анатомНачнёт с нижайшей из её ступеней,Наиближайшей к Матери-Земле».Не в этом ли причина? Или в том,Что мною овладел мохнатый, чёрныйБес во плоти – с кулак величиноюИз кабинета редкостей паук?Иль образы берберских мотыльков,За крылья чёрные как смоль распятыхНам на забаву? Странные созданья,Они, однако, тоже были жизнь(Хотя, как я, душой не обладали).«Родство меж нами», – мнилось мне тогда.Единосущно всё, и сущность эта —Стеклянистый Белок, златой Желток,Яйцо, по верованиям египтянНачало миру давшее, в ЭребеБыв выведено чернокрылой Ночью.Сияньем оперённый, из ЯйцаИсторгся Эрос и, появши Хаос,Посеял семена всего живого.Как знать, не открывает ли намёкомНам истину орфическая баснь…Я стал исслеживать истоки жизни.Что в том недолжного? Не кто, как БогДал мне глаза, и руки, и сноровкуСоорудить помощника из меди,Державшего мне линзы терпеливоНад крохами живого вещества,А я глядел в магические стёкла,Учился увеличивать, что вижу,Сильней, сильней, покуда не открылСреди хитросплетенного порядкаИ связи, и ступени становленья.Мне было нипочём разъять глаз мухи,Так роговицу комара приладить,Чтоб сквозь неё увидеть колокольнюВниз шпилем, многократно повторённой:Лес игл без ангелов на остриях.Пыльца-кольчуга мотыльковых крыльев,Кривые когти на мушиных лапках —Мне в мире сем открылся новый мир,Мир истинный, чудесный, полный жизниВ обличиях диковинных существ.Вот ты к моим губам подносишь кружку:Когда б имел я линзы, мы бы в нейУвидели взамен прозрачной влагиБиение и яростные корчиХвостов драконьих, коим несть числа, —Виясь и помавая волосками,Они блуждают в капле, как китыСкитаются в безбрежных океанах.Оптическая линза – лезвие.В увеличеньи скрыто рассеченье.Единое – как здесь – предстанет многим,А гладкое – нецельным, ноздреватым:На коже дамы ямины зияют,В чешуйках волоски её кудрей.Чем чаще Множественность я встречал,Тем был упорней в поисках Единства —Первоматерии, Природы лика,Что лишь в изменчивости постоянен.Я усмотрел Закон в метаморфозахЖука и муравья, пчелы и мухи,Я понял, как в яйце растёт личинкаИ как она, уснувши в хризалиде,Где утончается, где образуетНа тельце члены новые, покудаИз оболочки лопнувшей наружуНе выбьется махровый лоскуток,Окрепнет, развернётся – и взовьётсяНа палевых, или павлинооких,Иль полосатых крыльях существоС пятном, похожим на безглазый череп.В окошке линзы представлялись пальцыДебелыми колоннами, и в помощьСебе я инструменты смастерил:Крючки, булавки, лезвия и шильца —Не из металла, из слоновой кости,Столь тонкие, что, не вооружившисьСтеклом, не можно их и разглядеть.Я их направил к средоточью жизниУ крохотных телец, к её истоку.Мы ложно представляем устроеньеОбщины в муравейниках и ульях.Возьми того, кто в них монархом чтится,К кому, сплетаясь, сходятся все нитиЗабот вседневных: раздобыть, принесть,Построить, напитать – кто вознесенВ своём мирке превыше всех сословий;Возьми – и под оптическим стекломВскрой органы, дающие рожденье,Где, зачинаясь, вызревает жизнь,Где образуется яйцо… Да, тот,Кого ты мнил Монархом, – Мать. К ней, к самкеГигантских статей, льнут со всех сторонСестрицы малорослые: подносятЕй не́ктар, пестуют её потомство,Ей служат повитухами, случится —И жизни отдают за Королеву,Без коей бы уже пресекся род.Вот те глаза, что первыми видалиЯичник насекомого. Вот руки,Что первыми его добыли. ВотУм гаснущий, что угадал законыМетаморфоз, никем не оценённый.Почётом не был взыскан я – ни дома(Отец, гроша не дав, меня прогнал),Ни средь таких, как я, врачей. КогдаЯ, впав в нужду, решил было продатьДля фонаря волшебного картинкиС изображеньем опытов моих —Кто из мужей учёных пожелалКупить и этим, может быть, спастиСобрание запечатлённых истин?Так стал я побираться. Пищей мнеБыл чёрствый хлеб да горсть мясных обрезков,Червями порченных – личинкой мух,В чьё размноженье я вникал когда-то.Тому сто лет великий ГалилейИзгнал из середины МирозданьяПланету нашу и увидел въявьКружение светил, и место Солнца,И обращение небесных сферВ пространстве беспредельном, где весь мир наш —Трава зелёная, снега вершинИ синева морских бездонных хлябей —Не что, как капля в гуще звезд кипящей.Быть Галилею на костре, когда быБогобоязненный и вдаль глядящийМудрец от мыслей этих не отрёксяИ не отдался в руки богословов,Чей ум совсем другим причастен тайнам.Но усомниться в том, что человек —Ось Мироздания, – да разве этоХула на Господа, Который чудным,Неизъяснимым устроеньем в насСодеял разум и вселил стремленьеК познанию, но положил пределДням нашей жизни и покоит душиВ приветном сумеречном беспредельи,Когда, забыв решать загадки, мыУгаснем в воздыханьях – как зачахнулНад рассеченьем эфемер и мойУсталый ум? Я изучил их облик,Недолговечных сих живых пылинок.Я годы жизни отдал существам,Что и до вечера не доживают.Когда перед глазами ГалилеяМерцали серебристые светила —Не трепетал ли он, подобно мне,Когда в стекле передо мной открылисьНе хладные красы небесной бездны,Но буйный рой едва приметных тварей,Окованных бронёю василисков,Которые самим себе – как знать? —Не кажутся ли – даже молвить страшно —Тем микрокосмом, коим мнит себяИ Человек, чьей гордости тщеславнойОбидно бесконечность находитьИ в крохотном, не только что в великом?[Desunt cetera][111]
