Обладать полностью

– Мортимер Собрайл утверждает, – сказал Роланд, – что проследил каждый шаг Падуба во время той экспедиции. «После долгой прогулки по римской дороге до Пикеринга поэт, вероятно, стёр себе ноги: со мной так и было. Однако его острый глаз, должно быть, подметил больше занятных и живописных деталей, чем через много лет попались на глаза мне».

– И никаких подозрений, что у Падуба была спутница?

– Никаких. А вы бы по таким письмам что-нибудь заподозрили?

– Нет. Обычные письма мужа в отъезде: выдался свободный вечер, и его тянет поболтать с женой. Одно только бросается в глаза: он нигде не пишет: «Жаль, что тебя со мной нет» или хотя бы «Жаль, что ты не видела…». Вот и всё, что выведет литературовед на основании текста. Ещё ну разве что прямое упоминание города Ис – но что Падуб о нём знал, мы уже выяснили. Вот смотрите: если бы это вы были в таком возбуждении, как тот человек, который писал письма Кристабель, смогли бы вы каждый вечер садиться и писать жене! А писать-то, наверно, приходилось, сидя рядом с Кристабель. Смогли бы вы сочинять такие вот… путевые очерки?

– Если бы я решил, что так надо – ради неё, Эллен, – смог бы, пожалуй.

– Ну, для этого нужно иметь жуткое самообладание и жутко двуличную натуру. А письма такие безмятежные.

– И всё-таки он как будто её ободряет – время от времени…

– Это уже натяжка: раз мы предположили…

– А Кристабель? Известно, что она делала в июне пятьдесят девятого?

– В Архиве никаких сведений. До шестидесятого года – до гибели Бланш – ничего. Вы думаете…

– Как именно погибла Бланш?

– Утопилась. Бросилась в реку с моста в Патни. В мокром платье, да притом ещё набила карманы большими круглыми камнями. Чтобы уж наверняка. Где-то есть запись, что она восхищалась доблестью Мэри Уолстонкрафт*: та тоже пыталась покончить с собой таким же образом, на том же месте. Бланш, как видно, учла, что Уолстонкрафт не пошла ко дну, потому что её удержала на плаву одежда.

– Мод… а известно, почему Бланш утопилась?

– В точности не известно. В предсмертной записке она писала, что не может расплатиться с долгами, что на этом свете она «существо лишнее и никому не нужное». В банке у неё действительно не было ни гроша. По заключению следователя – временное помрачение рассудка от женской неуравновешенности. Следователь написал: «Как известно, женщины подвержены сильным беспричинным перепадам настроения».

– Верно. Феминистки тоже на это ссылаются, когда дело касается автокатастроф, экзаменов…

– Не отвлекайтесь, я поняла. Так вот, литературоведы всегда считали, что Кристабель была там: она показала, что «в то время отлучилась из дому». Я всегда думала – ну на день, на неделю, много на две…

– В каком месяце погибла Бланш?

– В июне шестидесятого. До этого за целый год о Кристабель никаких сведений – то есть кроме линкольнширской переписки. И ещё, как нам кажется, кое-каких фрагментов «Мелюзины» да нескольких сказок, которые она послала в «Хоум ноутс»,[113] и среди них… постойте-ка, среди них одна про хобгоблина, умеющего лечить коклюш. Но это ведь ничего не доказывает.

– Может, Падуб рассказал.

– А может быть, где-нибудь вычитала. Вычитала, как вы думаете?

– Думаю, нет. Вы считаете, она ездила в Йоркшир?

– Да. Но как это доказать? Или опровергнуть?

– Не заглянуть ли в дневник Эллен? Вы не могли бы поговорить с Беатрисой Пуховер? Ничего не объясняя, без ссылок на меня.

– Ну, это нетрудно.

В кафетерий влетела труппа озорных упырят в белых саванах, с синюшно-зелёными мордашками; упырята загалдели: «Соку! Соку! Соку!» Рядом приплясывал бутуз в боевой раскраске и в таком тугом трико, что каждая складка на теле купидончика-дикаря проступала более чем отчётливо.

– Что бы сказала Кристабель? – заметил Роланд, и Мод ответила:

– Мало ли она сама напридумывала гоблинов. Она-то понимала, что мы такое. Её, похоже, не останавливали соображения благопристойности.

– Бедная Бланш.

– Она приходила сюда – в церковь, – как раз перед тем, как решила покончить с собой. Она была знакома с викарием. «Он терпит меня, как терпит многих немолодых девиц с их надуманными страданиями. Церковь его всегда полна женщин, которым тут положено молчать; вышивать обивку на табуреточки им ещё разрешается, но жертвовать храму картины духовного содержания – ни под каким видом».

– Бедная Бланш.

– Алло.

– Попросите, пожалуйста, Роланда Митчелла.

– Его нет. Куда ушёл – не знаю.

– Вы не могли бы ему кое-что передать?

– Если увижу – передам. Мы с ним то видимся, то нет. А записки он не читает. А кто это говорит?

– Меня зовут Мод Бейли. Я только хотела его предупредить, что завтра буду в Британской библиотеке. У доктора Пуховер.

– Мод Бейли…

– Да-да. Я хотела сперва переговорить с ним… если можно… А то вдруг кто-нибудь… Тут один деликатный вопрос… Я только хотела предупредить… чтобы он успел подготовиться. Вы меня слышите?

– Мод Бейли…

– Ну да, Мод Бейли. Алло! Вы слушаете? Что там, разъединили? Чёрт.

– Вэл…

– Что?

– Случилось что-нибудь?

– Нет. Ничего особенного.

– Ты себя ведёшь так, будто что-то случилось.