– Я знаю. Странно. Я имею в виду, брошь всегда была у нас дома, лежала в шкатулке. Мне в голову не приходило задуматься, откуда она родом. А здесь, в этом магазине, она выглядит совсем по-иному. Среди других янтарей… Вдруг моя шутка насчёт того, что это Мелюзина… вдруг это…
– Вдруг это шутка Падуба?
– Даже если и так… – Мод лихорадочно размышляла, – даже если и так, то отсюда не следует, что она была здесь с ним. Мы только можем предположить, что он купил броши двум женщинам одновременно…
– Да и то не наверняка. Ведь она могла купить брошь сама.
– Могла, если была здесь.
– Или где-нибудь ещё, где их продавали.
– Вы должны беречь это ваше украшение! – напутствовала старушка Мод. – Вещь редкостная, точно вам говорю. – Она повернулась к Роланду. – Ну так как, сударь, покупаете брошку с языком цветов? Уж как бы она пошла к русалочке в пару.
– Я возьму «брошь дружбы», – поспешно проговорила Мод. – Для Леоноры.
Роланду мучительно захотелось заполучить хоть что-нибудь из этого здешнего странно-притягательного, сажисто-чёрного вещества, которого Падуб касался руками и о котором слагал стихи. Приобретать затейливую брошь с цветами, честно говоря, не улыбалось: подарить будет некому – подобные вещи не в духе Вэл, ни в старом её стиле, ни в новом. Наконец он нашёл, в зелёной стеклянной чаше на прилавке, горку разрозненных бусин и кусочков янтаря ценою по семьдесят пять пенсов за штуку и отобрал себе из них небольшую кучку самых разных – шариков, плоских овалов и шестиугольников; особенно ему приглянулась одна маленькая атласно-чёрная «подушечка».
– Бусинки личных невзгод! – объяснил Роланд своей спутнице. – На душе у меня неспокойно.
– Это заметно.
