<p>Книга первая</p>Заехал рыцарь в вересковый дол.Был сзади ужас, впереди приволье.Брёл потыкаясь конь, обрызган кровью,Ретивость позабыв от безразличьяХозяина, что бросил поводаВдоль шеи в струях потных. День уж гаснул,И расползались тени по низине,Заглатывая вересника корни,Укладываясь, как тюленья кожа,В межхолмьях и у тёмного разлога,Куда влеклись безвольно конь и рыцарь.Косматый дол, что перед ним простерсяОгромно, ни тропы, ни даже знакаНе представлял ему, одно движеньеПасущихся овец малоразумных.Меж долом и меж Солнцем, верно, естьСогласье тайно-дивное. Лишь СолнцеЗа облако сокроется, курчавыйВесь этот вереск (коего два вида —Лиловый и чуть розовый) – тускнеетИ мнится скучной, грубою одёжей,Облекшей торф, кремнистые прогалы —Весь дол до самых гребней каменистых.Но стоит Солнцу выглянуть с улыбкой,Как мириады вспыхнут огоньковОт веточек, цветков и от зернинокСлюды в камнях, что скрыты под водоюЯнтарных луж средь торфа, – ожил дол,Ответно улыбается. А послеДождя взойдут живые струйки параИ примутся резвиться и играть,Как волны возле берега морского,Иль как – пастух какой-нибудь сказал бы, —Как жеребята на муравнике, иль гусиВ воздушном гоне. Так разнообразенИ так един дол этот вересковый…Но ехал он, ни вправо не глядел,Ни влево, в тёмном облаке бесчестья.Та ярость, с коей гнал большого вепря,Была жива, но помнилось в тумане:Рогатину занёс он – зверь отпрянул,И злой удар достался Эмери,Сородичу его и господину!..Перед его усталыми глазамиКровавая завеса билась, с нейВ мозгу стучало: голову сложить —Вот средство от беды непоправимой!..Меж голых двух утёсов конь ступилНа узкую тропинку, чьи откосыОбглажены ветрами и одетыВ черничник, в можжевельник. Здесь по стенамВода сочилась, бурая от торфаИ чёрная от сажи травопалаСтаринного. От поступи коняСсыпа́лась галька с тропки вниз куда-то.От камня хладом веяло. Шёл путьВсё у́же и извилистей, наклонней.Сколь времени спускался, он не ведал.Но вот, сквозь крови пелену, усталостьБезмерную, он понял вдруг, что долгоУж слышит звук воды, неверный, дальний,Что, видно, долетал на крыльях ветра,Как музыка, то громче, то слабее…Потом он в гласе водном различилМелодию отчётливей, страннее —Серебряные ноты заплеталисьВ воды продолговатое звучанье,И было это вервие из звуковЕдиным, серебристо-каменистым.Всё дальше и всё ниже ехал рыцарь,Теснее и влажнее стали стены,Вот некий поворот, за ним прогал,Как вкопаны они остановились —Глазам их и ушам предстала тайна.Подобье некой выемки внизуСтены хранило водоём укромный,Куда вода струёй спокойной сверхуСбегала с выступца, она былаОт пузырьков воздушных белой; в местеПаденья, разбиваясь, походилаНа тонкие стеклянные осколки;Потом, чудесно вновь соединяясь,Лежала мирно в чаше водоёма,Храня свою упругость и дыханье,Похожая на синий лёд в оправеПятнистой – чёрной и зелёно-мшистой.Средь чаши водоёмной был валун,Возвышенный немного над водою.В воде темнели смутно, шевелилисьРастений перья от воздушных струек,Взбегавших и слегка рябивших воду.Валун был в изумрудную одеждуИз мха одет, но папоротник с мятойНа нём ещё росли, душисто, остроСредь влаги пахли. С выступа вверху,Откуда шла вода, сползала зеленьК земле, и здесь в ковёр живой единыйС лапчаткой, щитолистником сплеталасьТёмно-зелёный, с искрой аметиста.На валуне сидела дева, пелаСама себе, отчётливо, негромко.И этот голос, ясный, золотой,Свободно, без усилья изливался,Без вздоха, без молчанья для раздумья,Мелодией простой и бесконечнойИ удивительной, как танец струек.Как розы млечно-белые в концеДневного света в брошенной беседкеВсё осеняют собственным свеченьем,Она бросала свет жемчужно-мягкийНа всю свою окрестность. ОблекалаЕё из шёлка белая сорочка,Что чуть волнилась от дыханья пенья,Да поясок зелёно-изумрудный.Ступни с прожилкой голубой резвилисьВ воде и преломлялись в пару рыбокВесёлых. Вот она их подняла,И ей вода одела на лодыжкиЦепочки самоцветных крупных капель,Не уступавших камешкам бесценным,Сапфирам и опалам в ожерельи,Обнявшем её шею беззаботно.Её живые, пышные власыНазвать златыми мало, ибо искрыОгня в них пробегали, как свеченьеОт моря полунощного, и сумракВкруг озаряли, и покуда песньЛилась, она слоновой кости гребнемЧесала их, и будто прядь за прядьюВплетались в звук воды и в песню эту,И слышен в общей музыке емуЕё волос манящий тёплый шёпот,И страстно захотел преодолеть онХотя б перстом пространство меж собою,Кровавым, и волос стихией дивной,Но лик её препятствовал.Был ликСпокойно-царствен, с сильными чертами,Но, погружён в себя и в это пенье,Лишён был выражения земного.Едва глаза их встретились, как песняУмолкла и повисло вдруг молчанье —Молчанье, победившее весь лепетВоды и листьев ропот. В целом миреОни вдвоём остались, без улыбкиСмотрели друг на друга и без слова.Ни бровью и ни веком своим бледнымНе повела, но в долгом этом взореВзяла и обратила его душуВ желанье безнадежное, за граньюОтчаянья, сомненья. ЦелокупенОн разом стал: былые страхи, муки,Гуляки блажь, недужного капризы —Исчезло всё навеки, всё сгорелоПод непреложным, неотступным взоромЧудесного и бледного Созданья.Движение в тени он уловил,И разглядел пса гончего большого:Лохматый, серый и золотоглазыйПёс, с благородной мордой терпеливой,Тянул ноздрями воздух, неподвижный,Насторожённый, госпожи на страже.И вновь тогда припомнил РаймондинОхоту злополучную и бегствоОт места преступленья. ПоклонилсяВ седле он низко, и молил он девуО милости, чтоб мог воды напитьсяИсточника; мол, еле жив и жаждет.«Зовусь я Раймондин из Лузиньяна,И еду я куда, и кем я буду,Не ведаю, но отдыха желаю,Глотка воды, от пыли задыхаюсь».Она в ответ сказала: «Раймондин,Кто ты, кем можешь стать, и что содеял,И как спастись ты сможешь, и как благаЗемные обрести – мне всё знакомо.Сойди ж с коня, прими мою ты чашуВоды прозрачной, что даёт источник,Не зря Источник жажды утолимойЗовётся он, приди ж и пей скорее».И чашу протянула. Он спустилсяИ, чашу взявши, выпил он глубоко.По-прежнему в сияньи взора девы,Избавлен от заботы первой, ожилПод пылью он лицом, как вереск солнцемОбласканный, что светится ответно.И знала Фея: он отныне будетЕё навеки, тело или душу —Всё ей отдаст. И на губах у ФеиУлыбка заиграла…
