«Да, Лазарь…
Склонив голову, она долго искала правдивый ответ:
«Нам это обетовано… люди столь дивные существа, каждый из нас неповторим… не может быть, чтоб мы исчезали, уходили в никуда. А вообще не знаю, Рандольф, не знаю…»
«Если
За пределами комнаты она сочиняла в голове письма.
«Я не могу отдать ему Вашего письма, он сейчас спокоен, почти счастлив, как могу я тревожить покой его души в этот час?»
«Имею Вам сообщить, что я всегда знала о
«Хочу сообщить Вам, что мой муж рассказал мне, давным-давно, добровольно и честно, о своём чувстве к Вам, после чего это дело, понятое между нами, было отставлено навсегда как прошлое и понятое между нами».
Слова «понятое между нами» звучат как-то странно, но хорошо выражают смысл.
«Я Вам признательна за уверение, что Вы
Одна старуха отвечает другой. Другой, которая называет себя ведьмой из башни.
«Как можете Вы просить меня об этом, как можете вторгаться
Но на бумаге она так и не написала ни строчки.
Она сидела возле него, искусно оплетая браслетку чёрного шёлка своими и его волосами. На груди у ней брошь, что он когда-то прислал ей в подарок из Уитби: в чёрном янтаре тонко вырезаны, седовато отблескивают розы Йорка. Волосы, седые или седоватые, отблескивают вот так же на чёрном шёлке…
«Браслет волос на костяном запястьи… Как вновь мою могилу отворят… – забормотал он. – Помнишь у Донна?[186] Это стихотворенье… мне всегда чудилось… оно наше… про нас с тобой… да-да…»
Это был один из плохих, тяжёлых дней. Редкие минуты ясности перемежались часами, когда его сознание словно странствовало где-то далеко – знать бы где?
«Странная штука… сон. Можно оказаться… повсюду. Поля… сады… иные миры… Во сне у человека бывает… другая ипостась».
«Да, милый, наверное. Мы очень мало знаем о нашей собственной жизни. О собственном знании».
«Там, в летних полях… я её видел… поймал на взмах ресниц… Нужно было мне о ней… позаботиться. Но разве я мог? Я бы только ей повредил… Что это ты такое делаешь, Эллен?»
«Плету браслет. Из наших с тобой волос».
«У меня в часах. Её волосы. Скажи ей».
«Сказать ей что?»
«Не помню…» Он снова закрыл глаза.
Действительно, в часах были волосы. Длинная изящная косица, бледно-золотистая. Аккуратно перевязанная светло-голубой ленточкой. Она положила её перед собой на стол…
«Имею сообщить Вам, что я давным-давно знаю о Вашем существованьи; мой муж рассказал мне, добровольно и честно, о своих чувствах к Вам…»
Напиши она эти слова, они были бы правдивы; но не отразили бы правды во всей её подлинности, полноте, со всеми оттенками той минуты, с предшествовавшими и последующими умалчиваньями, не отразили бы жизни, обратившейся в сплошную недомолвку.
Как-то осенью 1859 года они сидели у камина в библиотеке. На столе в вазе были хризантемы, и ветка бука с листьями, точно выкованными из меди, и папоротник-орляк, чьи перья в помещении окрасились в причудливые тона шафрана, багреца и золота. Именно в ту пору он увлёкся стеклянными вивариями и изучал превращение шелковичных червей; червям необходимо тепло, поэтому они нашли приют в этой самой тёплой из комнат: уже, доказывая метаморфозу, выпростались из своих пухлых шершавых коконов на голых прутиках невзрачные, желтовато-серые бабочки… Она переписывала «Сваммердама», а он, поглядывая на неё, ходил взад-вперёд по комнате в задумчивости.
«Подожди, Эллен, не пиши. Я должен тебе кое-что сказать».
По сей день она помнила, как при этих его словах вся кровь бросилась ей в виски, как с уханьем застучало сердце и одна лишь мысль пронзила мозг: не слушать, не слышать, не знать!
«Может, не надо?» – слабо проговорила она.
«Надо. Мы всегда были совершенно правдивы друг с другом, Эллен, что бы там ни было. Ты моя милая, моя дорогая жена, я тебя люблю…»
«Но?.. Но что? После такого начала обязательно следует „но“».
