Хата, которую они облюбовали, была отгорожена от поля пряслом из новых окоренных жердей. Постояли на опушке леса, понаблюдали, ничего подозрительного не заметили. Прошли двором, постучались. Выскочила девчушка, встретила их радостно, ни о чем не спрашивая, пригласила войти. Вошли.
– Добрый вечер, – ответила она на приветствие. – Меня зовут Лидка.
– Очень приятно, что ты Лидка, – сказал Шилин. – Ну, а мы из Москвы.
– Ой! – Лидка просияла вся, занялась краской, её чистые, зеленоватые, как льдинки, глаза так и засветились – столько в них было радости.
Она только начала вылюдневать в девушку, ещё не понимала этого, а между тем надо было понимать и вести себя соответственно. В душе она оставалась ещё ребёнком, будучи уже по всем статьям женщиной: и грудь вздымалась под вышитой кофточкой, и сзади круглилось. Маленькая, ладная, с тонкой шейкой, по-юному счастливая всем существом, трепетная и светлая, как капелька, – такая была эта Лидка.
– А мы из Москвы, – повторил Шилин, не сводя с неё жадного, по-мужски наглого взгляда. Не выдержал, взял её за плечики, привлёк к себе, чмокнул в макушку, похлопал по спине. – Будем тут у вас крепить советскую власть. Как она у вас, крепкая?
– Крепкая… У нас тут отряд милиции стоял.
– А сейчас он где?
– В Бороньки ушёл. А Москва большая?
– Ещё бы! – заулыбался Шилин. – Там есть такие дома, что вся ваша волость в одном доме поместится. А тебе, капелька…
– Я Лидка.
– А тебе, Лидка, я такой дом одной бы подарил.
– Ой, как интересно, – загорелись её ушки от удивления и удовольствия.
Лидка села на скамеечку, глядела во все глаза то на Шилина, то на Михальцевича и рассказывала про деревню и про свою семью. Отец с матерью в соседней деревне отмечают сороковины по бабушке. Скоро должны приехать. Есть ещё брат, служит в милиции, бандитов ловит.
В чистой, новой хате пахло опарой и васильками. Синие веночки были развешаны по стенам и лежали под лавками. Лидка объяснила, что сушёные васильки держат в хатах, чтобы не заводились сверчки.
– Ты бы нас, малышка, покормила, – сказал Михальцевич и так же, как и Шилин, обнял её за плечики и чмокнул в макушку. – Покормишь?
– Ага. Меня все так зовут: малышка, малая. Говорят, я такая, что и под гриб спрячусь. – Она вскочила со скамеечки, шмыгнула на другую половину, к печи, открыла заслонку, ухватом достала чугунок. – Тут суп гречневый. Сала нарежу, огурцы есть…
– Бутончик! – Михальцевич почмокал губами, прищёлкнул пальцами. – Сорвать бы…
Выпуклые глаза его замаслились, такая же масляная ухмылка искривила губы.
– Мон шер, – тихо, чтобы не услышала Лидка, сказал Шилин, – не подобает русскому офицеру такие дела творити. Суворова помнишь?
– А, – махнул рукой Михальцевич, – после того, что мы натворили, поздно вспоминать Суворова.
Они поужинали молочным гречневым супом, салом с огурцами, запили молоком. И Лидка с ними ела, счастливая тем, что такие важные московские начальники так ласково с нею разговаривают, так интересно рассказывают про Москву. Она сказала, что хочет туда поехать – учиться на артистку.
– На артистку? О-ля-ля! – не удержался Михальцевич, двумя пальцами взял Лидку за мочку уха, наклонился к ней и поцеловал в щеку. – Ух ты, моя артисточка!
– А что? – уставилась на него Лидка глазами-льдинками. – Мы тут ставим спектакли, и я главную роль играю. И мой брат Савка сказал, что выучит меня на артистку, как только войну с поляками и бандитами закончат.
– Конечно, выучишься, – поддержал её Шилин. – Слава, овации, охапки цветов, поклонники несут тебя на руках из театра к автомобилю… Ура, малышка!
И чем дольше они вот так с нею зубоскалили, ёрничали, чмокали по очереди в щеки, в шейку, чем больше она, осмелев, верила их словам, все ещё не понимая, что она уже не ребёнок, не дитя, а девушка, тем сильнее разгоралось у них желание. От их прикосновений, поцелуев, шуток она так заливисто смеялась, что казалось, протяни руку – и в воздухе поймаешь этот её смех. Михальцевич уже подхватил было Лидку на руки, стал кружить её, осыпая поцелуями, и едва не бросился с нею на кровать, но тут через распахнутое окно послышался конский топот.
– Савка едет! – вскрикнула Лидка. – Брат.
Все трое вышли из хаты.
Савка внешне походил на Лидку – такие же прозрачно-зеленоватые глаза, такая же тонкая, в золотистом пушке шея. За спиной у него карабин, с одного боку шашка, с другого – наган. Седло кавалерийское и конь, прошедший кавалерийскую выучку, – штаб-ротмистр отметил это с первого взгляда. В остальном же ничего кавалерийского: сапоги без шпор, брюки чёрные, в полоску, рубаха-косоворотка, только шапка солдатская со звездой. К седлу вместо шинели приторочена на манер скатки простая домотканая свитка.
Савка спешился, бросил повод на кол в заборе, козырнул:
– Боец милицейского конного отряда Жиленков.
Невольно, автоматически щёлкнули каблуками и Шилин с Михальцевичем.
– Кто будете, товарищи?
– Они начальники из Москвы, – поспешила ответить за них Лидка. – Их прислали крепить тут советскую власть.
– А документы у вас имеются? Позвольте взглянуть, – протянул Савка руку к Михальцевичу.
