— Мне нравится, как вы разговариваете со мной, и я вижу в этом еще одно доказательство безошибочности моей интуиции; но должен вам возразить — мне вовсе не полюбился обличитель. «Любить» — слово, которое я давно выбросил из своего лексикона. Не потому, что я не способен на нежные чувства — в детстве я с нежностью относился к птичкам, благодаря мне ежегодные взносы «Россериз и Митчелл» в британское общество покровительства животным чрезвычайно велики. Но надо выбирать: либо власть и влияние в современном мире, либо тихая жизнь среди птичек. Нет, я не люблю обличителя и вас не люблю, мой дорогой, — ни вас, ни кого бы то ни было, но я привык добиваться успеха, и ваши достоинства, или, если хотите, недостатки, благодаря которым вы сумели взбудоражить все предприятие, я могу использовать для более значительных целей — сообразно с вашим честолюбием. В эту минуту все ищут вас, а я вас уже нашел. Все хотят вас наказать — а я хочу вас наградить. Все хотят вас изничтожить — а я хочу вас возвысить. И снова, в который раз, мои директора во всем мире не смогут понять моего решения, потому я и стал президентом, что я Ральф Макгэнтер; не то я был бы сегодня обыкновенным директором по маркетингу или в лучшем случае каким-нибудь Мастерфайсом, который не имеет своего лица, хотя и загребает большие деньги.
— Почему вы сбросили президента Чили? — спросил я без всякого перехода.
— Вот это мне нравится! Право, нравится! Положительно вы мой человек! В следующий раз вы сами его сбросите! — обрадовался Макгэнтер. — Почему? Вероятно, я вас удивлю: отнюдь не по политическим мотивам. Вы знаете, с некоторых пор я очень изменился, и теперь мне в высшей степени наплевать на политические мотивы. Сейчас, когда я разговариваю с вами, я готовлю для торговли с Востоком и Китаем обширный рынок, который принесет нам много денег. Да, да — с Китаем. У меня есть специальный представитель даже в Албании. Я признаю, что тамошние руководители туго поддаются на уговоры, но и они станут у меня ручными. Во всяком случае, я уже добился там некоторого успеха: они не выгнали моего представителя! В Чили дело было вовсе не в экономике — возможно, я даже потерплю убытки в этой стране… Зачем же мне понадобилось сбрасывать правительство, если я на этом так мало выгадаю, как вы думаете?
— Признаюсь, вы меня удивляете, — сказал я искренне, внимательно слушая его. — Так зачем же?
Макгэнтер сжал мои руки в своих. Руки у него были пухлые, белые и жирные.
— Вы знаете, — сказал он, — ведь это правда, что я провел большую часть жизни в погоне за выгодой, в поисках новых рынков, добиваясь увеличения производства, но вот уже несколько лет, как я слежу за нашим cash-flow только для того, чтобы мои акционеры не приставали ко мне, чтобы они были спокойны, всем довольны и не требовали слишком высоких дивидендов; меня же самого интересует теперь только власть.
— Власть денег, — сказал я.
— Нет-нет, не власть денег, — живо возразил Макгэнтер. — Если б вы знали, какую острую радость доставляет мне обвинение, которое бросает мне весь мир: вы свергли чилийский демократический строй! Вот это власть, вот это истинное могущество: создавать экономические и валютные кризисы, содействовать вооружению той или иной страны, натравливать их затем одну на другую — вот власть, какую не могут дать только деньги! Для этого нужна громадная организация, умение обрабатывать умы, формировать психологию боевых отрядов, да что я говорю — не боевых отрядов, а крестоносцев, завоевателей! И всеми этими возможностями обладает сейчас компания «Россериз и Митчелл-Интернэшнл»: мы уже близки к мировому господству. Между мной и нефтяным магнатом или самым богатым в мире банкиром нет ничего общего, даже если наши интересы и тесно переплелись: они могущественны потому, что богаты, а я могуществен потому, что деньги меня больше не интересуют, потому, что настанет день, когда я или мои преемники вынудим правительства предоставить компании «Россериз и Митчелл» право бросать в бой армии!
— Целые армии! — воскликнул я недоверчиво.
