Дверь отворилась, за ней стоял ночной сторож.
— Простите, — растерянно пробормотал он, увидев нас всех и к тому же в странном облачении, — я услышал здесь шум и пришел посмотреть… Но как вы сюда попали? — вдруг быстро спросил он.
— Не задавайте пока никаких вопросов, дорогой мой, — любезно ответил Ронсон, — вы хорошо сделали, что пришли, это доказывает, что вы добросовестно выполняете вашу работу; вам это зачтется… Но смотрите, — добавил он строго, — никому не говорите ни слова о том, что вы сегодня видели, о каждом, кто будет вас расспрашивать, немедленно сообщайте мне или одному из директоров предприятия. Можете идти к себе. Спасибо, и до свидания.
— А вы… вы не хотите выпить немного кофе? — нерешительно предложил добрый малый. Как видно, он еще не пришел в себя.
— Хм… кофе… — Ронсон ответил не сразу. Чашечка кофе была бы всем очень полезна. Но Ронсон решил воспользоваться нашей усталостью и дождаться, когда один из нас допустит какой-нибудь промах. Во всяком случае, я так истолковал его ответ: — Спасибо, друг мой, кофе мы будем пить позже.
Никто не возразил, и сторож ушел, в последний раз окинув испуганным взглядом всю компанию — казалось, сам дьявол собрал своих подручных в зале с аудиовизуальной аппаратурой фирмы «Россериз и Митчелл-Франс». И фантастическое собрание началось. В жарком помещении от нашей мокрой и грязной одежды вскоре повалил пар, медленно поднимавшийся к потолку. Я старался слушать внимательно, понимая, что переживаю такие минуты, какие могут выпасть на долю немногих администраторов и еще меньшего числа директоров по проблемам человеческих взаимоотношений. Только три человека сохраняли спокойствие и ясность ума: Ронсон, Сен-Раме и Тьери Аберо. Лица их были оживлены, и взгляды часто скрещивались, словно клинки рапир. Ронсон настойчиво и пристально всматривался в мое лицо. Я объяснял его интерес ко мне тем, что он единственный в этом зале знал о моей вчерашней встрече с международным президентом, верховным главой фирмы. Сказал ли ему Макгэнтер, что считает меня обличителем, а я довольно вяло отрицал свою вину и что со мной надо быть осторожным? Нет, вряд ли. В таком случае ледяной тон и злобность представителя Де-Мойна было трудно объяснить. Берни Ронсон заявил:
