В то время, как раз в тот день, когда все газеты, все радио- и телевизионные станции передавали тревожные сообщения о повышении цен на говядину, об ограничениях продажи нефти, о головокружительном взлете цен на шерсть, медь, бокситы и фосфаты, во Франции, на углу авеню Республики и улицы Оберкампф, недалеко от Восточного кладбища, двенадцать администраторов, два генеральных директора, два президента международной компании, один сотрудник ЦРУ и два частных сыщика спустились в подземелье под залом с электронно-вычислительными машинами компании «Россериз и Митчелл-Франс». Они прошли по многочисленным узким мокрым коридорам, спотыкаясь, скользя и падая в грязь, и вышли в похожий на склеп круглый зал с гладкими и блестящими стенами. Там они собрались на свой первый ночной совет. Раздался голос заместителя директора по прогнозированию, гулко отдававшийся под сводами:
— Пусть тот, кто нанес серьезное оскорбление и ущерб нашему прекрасному предприятию, сознается — это позволит нам прекратить поиски, сбережет наши силы и время, а главное — силы и время присутствующего здесь господина Макгэнтера, самого могущественного, самого грозного президента в мире!
— Да, — подхватило несколько голосов, — пусть он сознается, и ему это зачтется! Он уже стоил немало денег нашему предприятию, он нанес ущерб нашему cash-flow!
— Мы не желаем, чтобы страдал наш cash-flow, — хором закричали сотрудники фирмы.
— Спасибо за ваши решительные и достойные слова, — заявил Макгэнтер, — я согласен с вами: cash-flow — дело святое, вы это очень правильно уловили. Но я торжественно обещаю тому, кто угрожает нашему cash-flow, что, если он сейчас сознается сам, мы вернемся назад и не причиним ему никакого вреда. Он может сам подать в отставку, и мы даже выплатим ему крупную компенсацию. Если он сознается, то я обещаю: его не будут судить. Я жду шестьдесят секунд; если через минуту он не объявится — значит, он сам отягощает свое положение.
Макгэнтер начал считать. Свет фонарей выхватывал из темноты напряженные лица. Каждый, казалось, подстерегал малейшее движение, даже дыхание соседа. Прошла минута — никто не отозвался на призыв. Тогда мы снова двинулись в путь и стали спускаться еще глубже. Перед нами тянулся узкий туннель. Мы шли, согнувшись, друг за другом, петляя где-то на глубине тридцати метров под зданием из стекла и стали. Вдруг американский детектив, возглавлявший шествие, воскликнул:
— А ну-ка посмотрите сюда!
Колонна остановилась.
— Что вы там нашли? — спросил Макгэнтер.
— Пустой кислородный баллон и кусок трубки.
— А что это значит?
— Пока еще не знаю, — сказал Кинг Востер.
— Я, кажется, понимаю! — воскликнул Аберо. — Я так и думал: этот баллон свидетельствует о том, что кто-то пользовался здесь газовой горелкой, специальной кислородной горелкой для резки бетона… У меня с собой план, и, когда мы дойдем до галерей, я уверен, мы откроем причины трещин… Негодяй, должно быть, подрезал несколько опор; и если этой ночью здание не рухнет нам на голову, значит, нам здорово повезло.
— Кто это говорит? — спросил Макгэнтер.
— Аберо, заместитель директора по прогнозированию.
— А, это вы организовали сотрудников штаба на поиски? Это вы говорили на собрании сегодня утром?
— Да, господин президент.
— Похоже, вы хорошо подготовились, старина, даю слово Макгэнтера! Поздравляю вас, подойдите ко мне… Пропустите его. Обещаю, что, если, как вы предполагаете, мы обнаружим подпиленные опоры, я назначу вас директором, а не заместителем.
— Спасибо, господин президент, иду.
Мы, как могли, прижались к стенке, и Аберо с трудом протиснулся к Макгэнтеру.
