И Сен-Раме завершил свою тираду громким хохотом. Я откланялся и в глубокой задумчивости направился в свой кабинет. Папки с неотложными делами громоздились на столе. Секретарша вручила мне записку, собственноручно переданную ей Аберо. В ней содержалась следующая инструкция:
К сведению номера 7: в конце вечера следует запереться в будке, примыкающей к подземному залу с аудиовизуальной аппаратурой… ждать, притаившись, до 11 или 12 часов — за вами придет номер 3… запастись мешком и положить в него следующее: плащ, бант, значок, электрический фонарь, веревку не менее 30 метров длиной, бутылку воды, два бутерброда, пару резиновых сапог, — это все.
Хотя я и был предупрежден, при виде материального воплощения решений, принятых прошлой ночью, я растерялся. Итак, то была правда, а не дурной сон. Я, директор по проблемам человеческих взаимоотношений «Россериз и Митчелл-Франс», выполняя свой служебный долг, обязан сегодня вечером спуститься в глубину подземелья под зданием нашей фирмы вместе с одиннадцатью переодетыми сотрудниками главного штаба, которых приводил в бешенство ловкий пройдоха, издевающийся над cash-flow и системой преподавания в прославленном Массачусетском технологическом институте! Меня бросило в дрожь при мысли, что мы можем встретить там руководителей предприятия, которых привели туда те же побуждения, что и нас. Интересно, какова будет их реакция, когда они увидят двенадцать привидений с фонарями и веревками, обшаривающих подземелья в погоне за призраком разрушителя основ? Я взывал к Гэлбрейту[12], Макгрегору[13], Ренсису Лайкерту[14] и другим светилам постиндустриального общества, я молил бога, чтобы по окончании нашей фантастической эпопеи нашелся на Западе эрудит, который научил бы гарвардских студентов управлять, делать вычисления и содействовать росту и процветанию своего предприятия, находясь на глубине 30–80 метров под землей — под конторами, под залами с аудиовизуальной аппаратурой и электронно-вычислительными машинами.
В тот день, только я собрался выйти, чтобы купить веревку и резиновые сапоги, в мой кабинет неожиданно вошел Берни Ронсон и, ни слова не говоря, уселся передо мной. Такое поведение посланца из Де-Мойна, наверно, поразило бы меня два дня назад, но теперь я остался почти равнодушным. Однако я не сомневался, что только серьезная причина могла заставить его появиться таким странным образом: он проскользнул ко мне, словно кошка. Лицо Ронсона было озабочено. Но в конце концов он, может, снова разыгрывал комедию? Я спокойно ждал, надеясь, что он заговорит первым. Наконец он тихо сказал:
— Арабы больше не желают продавать нам нефть. Вы уже знаете об этом?
— Нет, — ответил я.
— Эта новость только что получена, и из Де-Мойна ее подтвердили.
— Из самого Де-Мойна? — воскликнул я с невольной иронической ноткой в голосе.
Ронсон с удивлением взглянул на меня.
— Не похоже, чтоб это вас очень взволновало, — заметил он.
— Это не вызывает у меня удивления, — сказал я, — но такое решение арабских стран, вероятно, увеличит затруднения нашей фирмы.
— Увеличит? — удивился Ронсон. — Почему увеличит? Не увеличит, а создаст! Мелкие неприятности, которые в последнее время мешали нашей фирме, не идут ни в какое сравнение с колоссальными проблемами, с которыми столкнемся мы, транснациональные компании, если арабы и все эти желтые, черные и метисы откажутся продавать нам минеральное сырье, лес, шерсть или нефть.
— Я не могу вам этого доказать, — сказал я задумчиво, — но я убежден, что все эти события так или иначе связаны между собой.
— Ах, господин директор, вы, как всегда, удивляете меня, — сказал Ронсон. — Но оставим в покое нефть, я пришел поговорить с вами совсем о другом: я должен передать вам сверхсекретную инструкцию, слушайте внимательно.
Американец наклонился ко мне и прошептал:
— Ровно в пятнадцать часов вы должны быть в заднем зале кафе «Репюблик», там вас будет ждать человек в белом свитере и в очках с черной оправой. В руках он будет держать большие круглые золотые часы с монограммой «Россериз и Митчелл». Этот человек поручил мне передать вам, что он желает с вами говорить.
— Могу я узнать его имя? — спросил я, стараясь сохранять спокойствие.
— Он предпочел бы сам назвать свое имя; однако, в случае если вы будете настаивать, он разрешил мне вам его открыть. Вы настаиваете, господин директор по проблемам человеческих взаимоотношений?
— Да, настаиваю, — сказал я твердо.
— Так вот, это не кто иной, как Ральф Макгэнтер собственной персоной.
— Как?! — вскричал я.
