Моя песня имела шумный успех. Припев подхватывали хором и лакеи с мучнистыми лицами, и затянутые в корсеты высокомерные матроны, и музыканты, и руководящие сотрудники нашей фирмы — их голоса гулко отдавались под сводами «Гулима». А когда эта бурная ночь закончилась шествием перед входом в здание «Россериз и Митчелл-Франс» на глазах у ошеломленного ночного сторожа, мы все еще продолжали петь, указывая на высокое здание из стекла и стали: «Здравствуй, красотка! Пышный бюст и жирный зад! Пышный бюст и жирный зад!»
Когда такси развозили нас по домам, занимался восход. День, который он предвещал, сулил нам много испытаний и тревог.
В десять часов утра меня разбудил телефонный звонок. Голова у меня трещала от жестокой мигрени, и я с трудом дотащился до телефона. Звонил Сен-Раме: он удивился, что меня нет на работе, и, довольно резко выразив свое недовольство, потребовал, чтобы я как можно скорее пришел к нему, ибо, подчеркнул он, в это утро произошли новые события. Я вяло запротестовал, ссылаясь на недомогание, но он довольно сухо перебил меня, велел быть у него в кабинете ровно в одиннадцать и повесил трубку, пренебрегая обычными формами вежливости. У меня оставался час — достаточно, чтобы привести себя в порядок и доехать, но явно недостаточно, чтобы рассеялись ночные пары, туманившие мне голову. Я проглотил таблетку от головной боли, принял почти холодный душ, выпил кофе и вызвал такси. Поджидая его, я пытался разобраться в собственных мыслях. Прежде чем предстать перед генеральным директором, очень важно было решить, как вести себя с ним. Надо подробно пересказывать все события этой ночи, или, наоборот, скрыть их, или дать в сжатом виде? Чем вызвано его неприкрытое раздражение по поводу того, что меня не было в девять часов? Ведь он знает: я человек добросовестный, преданный и по его же совету примкнул к мятежной группе. Такси прибыло без задержки, и всю дорогу я рассматривал эту проблему со всех точек зрения. Выходя из машины перед главным входом, я принял решение неукоснительно соблюдать официальную, узаконенную иерархию.
Головная боль моя прошла, и я почувствовал благотворное действие крепкого кофе. Я вошел в лифт, поднялся прямо на этаж генеральной дирекции. Сен-Раме тотчас принял меня. Но он был не один: Мастерфайс, Ронсон, Рустэв, Рюмен и два детектива уже находились в его кабинете, и все были явно возбуждены. Они бросали на меня укоризненные взгляды, должно быть потому, что на нашу фирму свалились новые неприятности, а директор по проблемам человеческих взаимоотношений нежится в постели, вместо того чтобы быть на своем посту.
Стол генерального директора был завален газетами и письмами, и из этой груды бумаг торчал свиток, перевязанный зеленой с черным лентой. Я понял, чем было вызвано нетерпение Сен-Раме, сухость и лаконизм нашего телефонного разговора. Появилось третье обличение.