– Ни сном, ни духом я тому не касаем. Как на суду говорю, – оправдывался он, держа растопыренную заскорузлую ладонь на груди.
– Откуда ж эта брехня, скажи мне, – пытал председатель. – От кого он скрывался?
– Да вы Глафиру спросите. Она упрочит мою невинность.
Взошедшая на дознание Глашка, обороняясь, делала такие большие глаза, что председатель сам смутился несуразице.
– Он же вчера помер в своем погребе. А я вчера весь день с лесничихой под Лопатником в малинниках плутала. Кто там меня, медведь разве только, щупал бы?
И только тут осенило председателя, что следовало бы начинать следствие с жены умершего. Но дойдя до парторговского дома и найдя его запертым на замок, он сам уже, однако, домыслил ход событий: видно, успели увезти в район, на вскрытие.
Тем временем далеко от происшествия, в областном городе, аукнулись деревенские события. Племянник Митяя – Витек, ежегодно отправлявший летние каникулы у своей бабки и уже повзрослевший, обремененный шоферской специальностью, не упускал случая хоть на денек-другой нагрянуть к гостеприимным, доброхотливым родственникам в деревню. Поздно вечером, открыв по чьему-то настойчивому стуку дверь, он получил из рук в руки телеграмму: «Умер Васька».
Наутро, еще и шофераЎ не хлопали капотами автомашин, он подошел к завгару, протянул ему бланк.
– Родственник что ли? – прочитав, спросил завгар.
– Ага, – и не моргнул паренек.
– Что ж без печати? Такие ведь заверяются.
– Ага, – повторил паренек.
– Ну да ладно. И без печати умирает человек.
– Ага.
– Чего ты все агакаешь? Двух дней хватит обернуться?
– Хватит, Николаич, хватит. Послезавтра выйду.
Уже в следующую минуту Витек, размахивая курткой, бежал наперерез выезжавшему из бокса самосвалу. На ходу заскочил в кабину.
– Куда тебе сегодня? Подбрось до станции.
Увязшее в июльском ведре солнце щедро палило зноем подсолнечное поле, благоухающую по его закраине полынь, потрескавшуюся, уже и без того горячую, ленту проселочной дороги. И даже вечером, когда каймленные желтыми венками шляпки, развернувшись вслед за светилом на сто восемьдесят градусов, казалось, вдоволь уже насытились теплом и светом, зной неохотно уступал голубой эфир грядущей свежести. Витек до сумерек просидел на камне у обочины, пока не увидел, как в излучине дорожной ленты запылила легковушка. Поравнявшись с пареньком, она затормозила. Из растворившейся дверцы появилась голова Михаила Трофимыча.
– Садись. Нас ведь ждешь.
Жена Михаила Трофимыча подвинулась на заднем сиденье, освобождая место пареньку.
– Что-то незнакома мне твоя личность, – говорил Михаил Трофимыч, поворачивая голову назад к попутчику. – К кому едешь?
– К бабушке.
Попутчик изложил словоохотливому Михаилу Трофимычу цель поездки. Сообщил о погибели своего любимца. И не заметил того, как вскинул брови важный дядька, услышав о смерти козла; вробе б даже морщинки расправились на его, словно придавленном к скулам, лбу. Шофер же почему-то, не переставая следить за вбегающей под капот дорогой, все время отворачивался лицом к обочине, словно заинтересовавшись раскачивающимися шляпками подсолнечного поля.
Мать Глаши – баба Нюра, по причине немощи рук и ног своих, поверженных ревматизмом, принуждена была оставаться на обочине столбовой дороги колхозных трудовых будней. Чтобы исполнить требуемый трудовой стаж для получения с надлежащего срока пенсии, она отправляла, также необходимую в повседневье, должность уборщицы правления колхоза, за что и выписывал ей счетовод трудодни. Была она хозяйкой доброй, не ленилась в деле, не жаловалась на боли в суставах, и даже тихая слабость – приносить с собой на работу непременную четвертушку с чистой как слеза влагой, к которой она, остававшаяся вечером одна во всей конторе, время от времени прикладывалась, – не порушили ее репутации средь односельчан.
В тот вечер баба Нюра, не включая лампочек, в сумеречной тишине протирала подоконники, как вдруг услышала шаги в сенцах и, обернувшись на скрип дверных петель, увидела вошедшего в коридор Михаила Трофимыча. Тот неспешно прошел мимо, невнятно, усталым голосом, буркнув приветствие уборщице, и скрылся за дверью своего кабинета. Баба Нюра, не в состоянии поднять руку для крестного знамения, застыла недвижимой. Но в следующий момент бурно возвернувшиеся силы придали ее ногам такую резвость, какую не обретал еще, должно быть, ни один ревматизм. Она с лицом, будто посыпанным пеплом, предстала перед дочерью, которая хлопотала с чугунками у печи.
– Иль стряслось что, мам? На тебе лица нет, – встревожилась Глаша.
Баба Нюра только теперь дрожащей рукой стала осенять грудь свою.
– Восстал, доченька, дух умершего восстал. Трофимыч обретается в правлении.
Дочь, не понимая, смотрела на мать.
– Вот те Христос! Только что к себе в кабинет пошел.
