Хелен никогда не звонила мне со съемочной площадки, раз и навсегда объяснив, что не станет отвлекаться от работы. Ни на что. Ее перемещения во времени и пространстве оставались для меня тайной, но в среду, в 21:47, случилось невероятное: она позвонила, и я по голосу понял, что настроение у нее омерзительное. Хелен сообщила, что сидит в жалком отельчике на окраине Казерты, ждет встречи, которая без конца переносится, смертельно скучает, вот и захотела услышать мой голос. «Не терпится вернуться и уехать на субботу и воскресенье в Брайтон, дорогой!» Она спросила, как прошел визит к Дэвисам, и я соврал, не желая ее огорчать: «Ты счастливо избежала встречи со старыми ворчунами, дорогая!» Я посоветовал Хелен выйти на улицу, подышать свежим воздухом, но она ответила, что это невозможно: ей велено оставаться в номере, осведомитель появится и сообщит время и место встречи. В довершение всех несчастий на местном телевидении нет ни одного англоязычного канала!
Неделя прошла впустую, встреча так и не состоялась, и Хелен вернулась в Лондон. Она была ужасно раздражена – ее надули, сенсация не состоялась, – но одновременно чувствовала облегчение, ведь Паскуалина предпочла защитить семью, пусть даже ценой соблюдения омерты[65]. Еще много недель она вскидывалась на каждый телефонный звонок, но никаких вестей о Паскуалине так и не получила.
Однажды вечером, вернувшись со студии, Хелен молча положила на радиатор в прихожей адресованное мне письмо. Я его проигнорировал, и через два дня она сочла нужным напомнить о конверте.
Я сразу узнал почерк отца.
Мне не следовало читать это письмо, проблемы отца меня не интересовали – как и его история. Наши желания не могли совпасть. Я не хотел вспоминать прошлое, заново сближаться с Гордоном, прощать давние обиды, забывать о разногласиях. Мы не заключим друг друга в объятия, не прослезимся, растроганно бормоча: «Ну вот, одной проблемой меньше…» Отец наверняка хочет поделиться со мной страхами и печалями, прежде чем доверить жизнь хирургу. Он стремится склеить разбитое, привести в порядок мозги, очистить совесть. Слишком поздно. Я потерял отца очень давно, не нуждался во встрече с призраком и плевать хотел на его болезнь, операцию и душевные муки. Если этот человек испытывает угрызения совести, значит он жив. Мне безразлична судьба Гордона Ларча. Ни секунды не колеблясь, я вложил листок в конверт и начал методично рвать его, а потом выбросил клочки-конфетти в мусорное ведро.
На студию пришло два письма. Хелен принесла их домой, оставила на столике у входной двери, и я порвал их, не читая. Она ни о чем не стала спрашивать.
Мы праздновали сорокалетие Хелен целых два дня. Утром я разбудил ее и преподнес букет из сорока белых пионов – она обожала эти цветы – и витой золотой браслет, инкрустированный жемчугом. Сделан он был в двадцатых годах, что добавляло ему очарования.
