– «Ты свят, и имя Твое свято, и святые ежедневно благословляют Тебя». Что ж, хорошо, мученики благословляют Тебя, но что Ты, Отец небесный, делаешь для мучеников? «Ты одаряешь человека разумом и научаешь смертного мудрости». Это правда? Где у Герца мудрость? И у Минны? – Каждая произнесенная фраза вызывала у Морриса сомнения. Что-то в нем противоречило молитвам, выводам, сделанным Советом Мудрецов. – Горе мне, я тоже становлюсь еретиком!
Со словами «Мы согрешили» и «Мы провинились» Моррис ударил себя в грудь. Он зажмурил глаза, чтобы отделить себя от внешнего мира. Кланяясь в знак благодарности, он все время ненароком ударялся лбом о стену. Тряхнул головой. «Что ж, они уже совсем погубили меня!»
После молитвы Моррис пошел искать ресторан, где можно позавтракать, но есть ему не хотелось. Он шагал по Бродвею. Голуби суетились в конском навозе. День будет жаркий.
Моррис планировал встретиться с несколькими деловыми партнерами, на мази был десяток сделок, но какой смысл зарабатывать еще больше денег? Как и когда он их потратит?
Неожиданно он вспомнил о дочери. Чем она – Фейга, или Фаня, – занята в той гостинице, где поселилась? Поскольку мачехи больше нет, может быть, она вернется к отцу? Моррис остановил такси и велел ехать в ту гостиницу, которая располагалась неподалеку от Таймс-сквер, – огромное здание в тридцать с лишним этажей.
Утром район театров выглядел совершенно иначе, нежели вечером, когда на тротуарах кишел народ, а мостовые полнились автомобилями. Сейчас почти все магазины и рестораны были закрыты. Прохожие шагали будто в полусне. Горевшие кое-где неоновые вывески поблекли на солнце. Моррис вспомнил изречение из Гемары: «Что есть свеча в сравнении с Солнцем?»
Утро стерло всю суетность и иллюзорность, все мнимые страсти, весь пантеон насмешек, непристойностей и ложных надежд, каким предаются нынешние люди. Моррис даже услышал щебет птиц, свивших гнезда в гуще бродвейской лихорадки.
Такси подъехало к гостинице. Моррис вошел в холл и по внутреннему телефону позвонил дочери. Долго слушал гудки, потом ответил сонный голос, хриплый, резкий и Моррису незнакомый:
– Алло?
– Фанеле, это я, твой отец.
Некоторое время царило молчание, потом голос с упреком спросил:
– Почему ты звонишь в такую рань?
– Фанеле, кое-что случилось. Твоя мачеха оставила меня. Мне надо поговорить с тобой.
– Куда она ушла?
– Сбежала с Герцем Минскером.
Фаня что-то буркнула и зевнула.
– Хороши у тебя друзья! Я всегда говорила, паразит он паршивый.
– Да, таков он и есть. Можно подняться к тебе?
– Нет, папа, нельзя.
– Почему? Я не стану тебе мешать.
– Папа, не сейчас.
– Когда же?
– Позднее. Завтра.
– Дочка, мне необходимо поговорить с тобой! Я всю ночь не спал. Я вправду совершенно разбит.
– Почему это? Найдешь другую. Я вчера поздно вернулась. И не могу сейчас встречаться с тобой.
– Почему? Поспишь позднее. Я хочу, чтобы ты вернулась ко мне.
– Ни в коем случае. В общем, позвони мне сегодня вечером. Пока.
И Фаня положила трубку.
«Наверно, она не одна. У нее там мужчина», – сказал себе Моррис. Вот что в наши дни получается из дочерей. Блудницы, позорящие своих предков на небесах. За одно поколение они разрушают то, что десятки поколений создавали с помощью Торы, молитв, добродетели и самопожертвования. Они все оскверняют. Все попирают. Уничтожают еврейские души, как Гитлер уничтожает еврейскую плоть. Швыряют Тору в навозную кучу.
Душевная боль и стыд захлестнули Морриса. Ради этого он работал и изнурял мозги – чтобы оставить свои миллионы на разврат? Не станет он ей звонить. И денег больше посылать не станет. Раз она блудница, так пусть и живет блудом. И сыну в Швейцарию он больше денег не пошлет. Они отступники с вероломством в сердцах. Вся гитлеровская катастрофа значит для них меньше, чем прошлогодний снег. Пока они сами в стороне, можно истребить весь народ Израиля.
Он чувствовал во рту тошнотную горечь. Хотел было закурить сигару, но даже охота курить пропала. Достал платок, сплюнул в него. «Боже Всемогущий, если Ты не можешь послать Мессию, истреби весь мир».
Моррис вышел из гостиницы, глянул направо и налево. Куда теперь? В Дом молитвы? В какой Дом молитвы? Какой? Во всем Нью-Йорке нет святого места, где еврей вроде него мог бы вникнуть в текст Гемары. Как только его приметят, сразу начнут клянчить деньги. Здешние ортодоксы не менее алчны, чем еретики. Им всем нужны только чеки.
В этот миг он вспомнил об Аароне Дейхесе, художнике и раскаявшемся, и с удивлением подумал: «Как же я мог забыть о нем?»
Моррис подозвал такси. Адрес Аарона Дейхеса он не помнил, но велел шоферу ехать в центр, а сам выудил из кармана записную книжку. Аарон Дейхес жил где-то в Гринвич-Виллидж. «Только бы он был дома! – упрашивал Моррис силы, которым понятна любая мысль, любая неприятность, любое обещание. – Я усыновлю его! – решил Моррис. – Дам ему все, в чем он нуждается, и даже больше. Подобно Иссахару и Завулону, мы вместе вернемся к Богу».
