– Ужасно так думать. Мне вот всю жизнь хотелось счастья. Мы жили в Чикаго, но, когда приехали сюда на медовый месяц, я увидела солнце, пальмы, чудесную погоду, теплое море и сказала мужу: «Джек, я не вернусь, останусь тут». У мужа была в Чикаго хорошая работа, но он тоже влюбился в здешний климат. Там он часто простужался, а здесь все это кончилось – и сенная лихорадка, и розовая, и все прочее. Он здесь тоже нашел работу, и все было хорошо. А потом началась война, и ему пришлось идти в армию. Вот так-то! Пейте кофе, пока не остыл.
Герцу почудился в ее словах двойной смысл.
4
Минуло несколько дней – ни от Минны, ни от Бернарда Вейскатца вестей не было. Каждый день Герц навещал Броню, но она оставалась отчужденной, молчаливой, замкнутой. Бесси, вероятно, уже приготовилась к возвращению в Нью-Йорк, однако пока что находилась в Майами. Всякий раз, когда Герц приходил, она встречала его одинаково: приотворяла дверь, глядела, не узнавая, после некоторого колебания впускала и уходила во двор, к своему шезлонгу и журналам. Лежала там и читала, дожидаясь, когда он уйдет.
В Майами Бесси загорела, но от загара ее лицо казалось только старше и морщинистее. Она носила солнцезащитные очки с большими темными линзами, будто слепая. У Герца сложилось впечатление, будто Бесси и Броня заключили некое соглашение против него, но вот какое?
Каждый раз, когда Герц пытался дать Броне денег, она отказывалась: они, мол, ей не нужны. Он говорил с ней о докторах и о ее планах насчет ребенка, а она лишь растерянно смотрела на него, словно не понимала, о чем он толкует.
– Будь что будет, – твердила она.
А вскоре сказать по этому поводу было уже нечего.
Несколько раз Герц звонил Минне, но никто не отвечал. Звонил Мирьям в офис Общества по исследованию человечества и домой, однако там тоже никто не отвечал. «Что случилось? – думал Герц. – В Нью-Йорке грянуло землетрясение? Они все летели на одном самолете и рухнули в океан?» Радио в номере Герца сообщало только о морозах и метелях по всей стране и о поездах, застрявших посреди перегона где-то на Среднем Западе.
Герц годами предавался фантазиям о том, как скроется на каком-нибудь острове, где сможет работать без помех, только вот рукописи лежали в номере на столе, а он фактически даже не подходил к ним. Порой открывал какую-нибудь посередине, прочитывал страницу, кривился. «Полуправды и чистейшие банальности», – думал он. Все это наверняка уже было сказано, все истолковано. Еще Плач[48] предостерегал от писания слишком многих книг.
Герц ходил в библиотеку и часами листал книги, но ни одна не интересовала его. Долгие годы он как одержимый мечтал иметь огромную силу, богатство, божественное знание, магические способности и сексуальную потенцию, но и эта бесполезная трата энергии стала ему безразлична.
В ожидании приезда Минны он уже досадовал на стихи, которые она будет ему читать, на ее претензии к критикам, на дифирамбы по поводу его, Герца, достоинств, на гневные обвинения в неискренности и эгоизме. Сексуальные его фантазии и те сделались скучны, утомительны, утратили свежесть.
Расстояние между потенцией и импотенцией непривычно сузилось. Герцу требовалось все больше стимулов и поощрений. Импотенция постоянно караулила поблизости, лишь ожидая удобного случая учинить саботаж. В нем – как, наверно, в каждом – таился внутренний враг, который извлекал выгоду из каждой слабости, ошибки и неудачи. Жизнь и смерть играли между собой в игру, победит в которой смерть. В лучшем случае ее можно лишь отсрочить, отвлечь или оправдать. Сейчас силы разрушения обрекали миллионы людей на страдание, деградацию, поражение, убийство. И Герц был одним из этих бедолаг.
Зазвонил телефон, и Герц услышал голос Минны. Она успела только назвать его по имени, как он понял: случилось страшное. Голос у Минны был хриплый, полный вековечных слез плачущих и вопиющих всех поколений.
– Герц, Моррис умер! – всхлипнула она в трубку. – Горе мне! Горе мне на старости лет!
На секунду Герц словно оцепенел.
– Что стряслось?
– Дочь сказала ему, что его сын женился на немке. Отец девицы и братья – нацисты. Едва только Моррис это услышал, вмиг посинел и рухнул как подкошенный. Господи, что мне довелось пережить! Что делать? Куда идти? Я хочу умереть!
Минна кричала так громко, что он невольно отвел трубку подальше от уха. Затем послышались истерические рыдания.
На ватных ногах он стоял возле телефона, ждал, когда рыдания утихнут.
– Что я должен делать? – спросил он.
– Немедленно приезжай в Нью-Йорк, сию же минуту!
– Где он?
– Дома. Я не позволила им забрать его.
И Минна опять разрыдалась.
Немного погодя Герц сказал:
– Я прямо сейчас еду в аэропорт. – И положил трубку.
На сборы ушла минута. Он побросал в чемодан все без разбору: грязное белье, рукописи, бритвенные принадлежности, пижаму. Ненароком опрокинул чернильницу. Уже подхватил сумку и направился к двери, когда снова зазвонил телефон. Снял трубку и услышал голос Бернарда Вейскатца. Тот явно был пьян.
