Четверть часа непрерывного обстрела. Еще столько же, час, второй. Перемалывание аголинов продолжалось без остановки. Прицелы менять не требовалось, пали, почти как на тренировке. Большой калибр достаточно быстро проделал бреши в ограде, и ядра уже беспрепятственно шли внутрь осажденного лагеря, снося все на пути. Над табором еретиков повис крик, затем затрубили рога. Наружу, по направлению к легионерам, двинулась огромная толпа. Обезумевшие люди желали дорваться до врага, взяв взамен своей чужую жизнь. Стоять на месте и умирать они уже не могли и шли на прорыв.
Снова защелкали выстрелы егерей, медленно отходящих к основным силам. Пришло время поработать обычной пехоте. Затем вместо ядер пушки накрыли атакующих аголинов картечью. Из задних рядов без перерыва передавали заряженные мушкеты, и легионеры присоединились к поливанию врагов свинцом. Первые ряды бегущих превратились в огромный завал из убитых и умирающих, но задние спасались от преследующего их ужаса, и огромная масса, выплеснувшаяся из раздавленного нарыва, была готовазахлестнуть ряды солдат.
Наверное, так бы и случилось, но сбоку и с тыла ударила, наконец, кавалерия. Брошенный защитниками лагерь аголинов орден и кирасиры проскочили, не задерживаясь, и врубились в тыл обезумевшей черни. Началось самое страшное из возможного в сражении — уничтожение кавалеристами распавшегося пехотного строя. Вместе противники способны отбиться. Не без потерь, но стой они твердо, и мало кто погонит коня на наконечники копий. Дай слабину, и ничто не спасет. Окруженных систематически истребляли с трех сторон, а они иной раз и повернуться не могли. Упавшего до смерти топтали свои же.
Рванувшие в поисках спасения к речке в надежде, что всадники не пойдут на вязкую почву, просто не успели понять, куда они рвутся. Увидели возможность избежать давки и гибели, сорвались на бег, нередко бросая оружие. На том берегу стояла поместная конница, с удовольствием принявшаяся вымещать вчерашний страх на несчастных. Увидевшие ловушку невольно задерживались, но и это не помогло.
Торчать в воде долго было невозможно, потому что появлялись все новые аголины. А кирасиры извлекли пистолеты и устроили очередную бойню, мало опасаясь ответных мер. Валили на выбор и без разбора. Это уже получился не обстрел, а самый настоящий массовый расстрел. Люди, мало чего соображая, лезли вперед под клинки, лишь бы выйти из-под выстрелов в упор.
Под вечер все поле было усеяно трупами, иногда они лежали в несколько рядов. Речка без преувеличения была завалена покойниками, и не просто стала красной, а вышла из берегов. Армия немалой численности полностью прекратила свое существование в этой страшной бойне. Бывшие враги совместно уничтожили потенциальную опасность, выполняя высокие договоренности.
— Сиди спокойно, — сказала сердито лекарка, — ты же мужчина!
— А он обязан терпеть, когда бинт присохший отдирают?
— Подумаешь, неженка нашелся. Другим ноги пилят, а они молчат.
«Это потому что уже в забытье, — подумал Навсар, — благоразумно не пытаясь возражать. Вон девка какая здоровая, огреет сгоряча, а голова и так не в лучшем виде».
— Сотрясение у него имеется, — заявил Карас.
— Ты кто? — спросила лекарка.
— Сержант Первого кирасирского полка Карас фем Горепа!
— Не лекарь?
— Нет.
— Ну и рот закрой, умник. Тошнит? — спросила у Навсара.
— Уже легче.
— Голова кружится?
— Почти нет.
— А я что говорил, — обижено пробурчал сержант себе под нос.
— Как тебе все-таки удачно прилетело, — пробормотала девушка, изучая многострадальную побитую башку. — Кожу содрало, а череп не пробило. Вид, конечно, даже после заживления будет сомнительный. Не знаю, отрастут ли волосы, но пришили лоскут кожи нормально.
— Буду вне службы ходить в шляпе, — бодро сообщил Навсар.
— Да ничего ужасного. Главное, кость цела. И можно попробовать обратиться к магам.
— На мое жалованье?
— Тоже верно. Опа, — сказала она, обращаясь явно не к нему, — случилось что?Не договаривались так.
Навсар обернулся. К ним приближался очень удачно заочноописанный Феликсом тип. Полный набор. Простая одежда, лысая голова, борода не веником, а аккуратно подрезанная клинышком. И бросающаяся в глаза татуировка — луна и меч на лбу. Такие награды за последнее столетие на пальцах двух рук можно пересчитать. Она стоит дороже золота. Любой вояка почтет за честь принять у себя и кормить-поить без всякой просьбы. Человек-легенда.
— Ну, здравствуй, легионер Навсар, — произнес человек, остановившись рядом и присев на корточки, так что глаза оказались на одном уровне с раненым.
Тот посмотрел на торчащего рядом кирасира с глубоким подозрением. Теперь стало ясно, почему его вдруг перевели на новое место и, судя по разговорам, к личной лекарке Годрасов.
— А что? — отводя взгляд, буркнул тот, — ты слова не говорить не брал. Если бы да…
На будущее неплохо бы запомнить, сказал себе Навсар.
