– Это Люк, – ответил Макс, спускаясь из фургона со спящей Роксаной на руках. – Он теперь с нами.
И двое мужчин молча посмотрели друг на друга, словно оба понимая какую-то непроизнесенную тайну.
– Еще один, да? – Леклерк быстро усмехнулся, не вынимая изо рта трубки. – Посмотрим. А как дела у моей малышки?
Не открывая заспанных глаз, Роксана протянула руки и обняла Леклерка. Она прижалась к нему, устраиваясь поудобнее, как на пуховой подушке.
– Я хочу пирожков.
– Сделаю, сделаю специально для тебя. – Леклерк вынул трубку изо рта и поцеловал ее в щечку. – Ты уже лучше, oui? [7]
– Я сто лет болела ветрянкой. Я больше никогда, никогда не буду ничем болеть.
– Я сделаю тебе гри-гри [8] для хорошего здоровья. – Он устроил ее поудобнее у себя на колене, и тут из фургона вышла Лили. Она была в широком халате и несла в руке тяжелую сумку с принадлежностями для грима. – Ах, мадемуазель Лили! – Леклерк ухитрился поклониться даже с ребенком на колене. – И еще красивее, чем прежде!
Она захихикала и протянула ему руку для поцелуя.
– Так хорошо вернуться домой, Жан.
– Проходите, проходите. Я приготовил для вас ужин, так что сейчас перекусим.
При упоминании об ужине Макс вышел из фургона и обнял Леклерка. Все пошли через двор, где пышно цвели розы, лилии и бегонии, к крыльцу из нескольких ступенек и, войдя в дверь, оказались прямо в кухне. Здесь горел свет, отражаясь от белого кафеля и полированного темного дерева.
В углу кухни был небольшой очаг, кирпич его от дыма приобрел приятный серо-розовый тон. На нем стояла пластмассовая флюоресцирующая статуя Святой Девы, украшенная бусами и перьями.
