Иногда, устав от однообразного шелестения губ, он говорил: "Ну, хорошо, моя радость, передохни. А почему этот ваш Хижняк с Варварой Алексеевной не здоровается?" После паузы она отвечала печально: "Не знаю". Все ее обиды были мгновенны. Даже тогда, когда она могла бы обидеться по-серьезному. Почему-то он был уверен в том, что она не разлюбит его никогда. В то лето он жил в этом состоянии, не испытанном прежде: любви к себе. Удивительное состояние! Его можно было определить как состояние привычного блаженства, ибо его сила заключалась в постоянстве, в том, что оно длилось недели, месяцы и продолжало существовать даже тогда, когда все уже кончилось.
Но Дмитриев не задумывался: за что ему это блаженство? Чем он заслужил его? Почему именно он -- не очень уже молодой, полноватый, с нездоровым цветом лица, с вечным запахом табака во рту? Ему казалось, что тут нет ничего загадочного. Так и должно быть. И вообще, казалось ему, он лишь приобщился к тому нормальному, истинно человеческому состоянию, в котором должны -- и будут со временем -- всегда находиться люди. Таня же, наоборот, жила в неизбывном страхе и в каком-то страстном недоумении. Обнимая его, шептала, как стихи: "Господи, за что? За что?"
Она ни о чем не просила и ни о чем не спрашивала, и он ничего не обещал. Нет, ни разу ничего не обещал. Зачем было обещать, если он твердо знал, что все равно она не разлюбит его никогда. Просто ему приходило в голову, что она была бы для него лучшей женой.
В комнатах появилась новая мебель -- в одной комнате сервант и круглый полированный стол, в другой -- . полупустой книжный шкаф. Но паркет по-прежнему был не натерт и выглядел грязновато. Из комнаты вышел Алик, заметно подросший, бледное веснушчатое создание лет одиннадцати в очках на тонком носике. Голову он держал слегка откинув назад и набок, может быть, оттого, что был нездоров, а может быть, так лучше видел через очки. Эта посадка головы и маленький сжатый рот придавали мальчику выражение надменности.
-- Мам, я пойду к Андрюше. Мы будем марками меняться,-проговорил он скрипучим голосом и метнулся через коридор к двери.
-- Постой! Почему ты не поздоровался с Виктором Георгиевичем?
-- Здрасте.-- не глядя, бросил через плечо Алик. Торопясь, отомкнул замок и выскочил, хлопнув дверью.
-- Приходи не позже восьми! -- крикнула в закрытую дверь Таня.-- Воспитанием юноша не блещет. -- Он, наверно, забыл меня. Я давно все-таки не был. -- А даже если пришел незнакомый человек? Здороваться не нужно? -- Таня прошла в большую комнату, открыла боковую дверцу серванта и сказала: -- Он тебя не забыл.
Из-под кипы чистого белья она достала газетный сверток, развернула и дала Дмитриеву пачку денег. Он спрятал деньги в карман.
-- Ну, иди,-- сказала Таня.-- У тебя же времени нет. Он вдруг выдвинул стул и сел к полированному столу.
-- Посижу малость. Что-то я устал.-- Он снял шляпу, ладонью потрогал лоб.-- Голова болит. -- Хочешь покушать? Дать что-нибудь? -- А выпить ничего нет?
-- Нет... Постой! -- Глаза ее обрадованно засияли.-Кажется, где-то осталась бутылка коньяку, которую мы с тобой не допили. Помнишь, когда ты был последний раз? Сейчас посмотрю!
Она побежала на кухню, через минуту принесла бутылку. На дне было граммов сто коньяку. -- Сейчас будет закуска. Одну минуту! -- Да зачем тут закуска?
-- Сейчас, сейчас! -- Она снова опрометью кинулась на кухню.
Дмитриев встал, подошел к балконной двери. С одиннадцатого этажа был замечательный вид на полевой простор, реку и темневшее главами собора село Коломенское. Дмитриев подумал, что мог бы завтра переселиться в эту трехкомнатную квартиру, видеть по утрам и по вечерам реку, село, дышать полем, ездить на работу автобусом до Серпуховки, оттуда на метро, не так уж долго. Таня принесла в стеклянной посуде шпроты, два помидора, масло, хлеб и рюмки. Он налил себе полную рюмку, а Тане -- что осталось. Она всегда пила мало, сразу пьянела.
-- За что мы пьем? -- спросила Таня. -- За то, чтоб тебе было хорошо. -- Ну, давай! Нет. За это не надо. Мне и так будет хорошо. А вот давай за то, чтоб тебе было хорошо. Давай?
-- Ладно.-- Ему было все равно. Он уже выпил и жевал помидор. Хмыкнул: -- Эти помидоры не с могилы тещи Невядомского?
-- Потому что тебе, Витя,-- сказала она,-- вряд ли когда-нибудь будет хорошо. Ну, а вдруг, а все-таки? Вот за это.
Он не стал спрашивать, что она имела в виду. Лишние разговоры. После коньяка стало тепло, он с удовольствием жевал помидор и смотрел на Таню, которая сгорбилась в задумчивости, опершись локтями о стол и глядя в угол комнаты.
-- Не сутулься! -- Он по-отечески слегка шлепнул ее по лопаткам.
