Как хорошо жилось, наверное, в те дни, когда в машинах реальности не было нужды, подумала Твина. Когда реальность давалась даром, как воздух или погода, а не как цель желанная. Да, нынче все не так. После дьявольских экспериментов Эренцвейга с рекомбинантными метафорами на Вселенную нашел стих многозначности, все стало равным всему, и ничто не могло доказать свою собственную доподлинную реальность. Эх, вернуть бы те прежние денечки!
Подумала она так, очевидно, вскоре после появления тени. Потому что о тени сначала Твине думать было нечего. Если ты видел одну тень – ты видел их все. Во всяком случае, так гласит народная мудрость. Но скоро Твина поняла, что эта тень особенная. Во-первых, она была трехмерной или даже, если учесть чудную выпуклость на лицевой диагонали, четырехмерной. Во-вторых, передвигалась она как-то чудно, выгибаясь, точно гусеница, ползущая по листу. Видно было, что у тени есть по меньшей мере один глаз – мертвый белый глаз, живший, как казалось, самостоятельной жизнью, хотя и нехотя перемещавшийся вслед за тенью.
А тень и впрямь перемещалась! Вначале она стлалась по земле, делая странные телодвижения, словно сворачивалась, но без складок на спине. Потом тень подпрыгнула в воздух – всего разочек, для проверки. И тут она начала издавать звуки – теневые звуки, но вполне различимые.
– Ну, наконец-то я здесь! – сказала тень. – А меня уверяли, что это невозможно. Как мало в них веры! Я сумела совершить мягкую транссубстантивизацию на целых девять ярдов, – ну в общем ты понимаешь, о чем я, – а теперь, девочка моя, нам пора поговорить!
– Только не это! – воскликнула Твина, потому что из древнего фольклора, который Бубер собирал, держа его источники в секрете, и публиковал в маленьких сборничках на продажу туристам, было известно, что такие разговоры могут оказаться роковыми или, по крайней мере, оставить во рту неприятный привкус. – Тень! Чего ты хочешь? Зачем ты говоришь со мной?
– Во-первых, – откликнулась тень, – не зови меня «тенью». Это имя существительное женского рода, а я, как существо механическое, испытываю сильные сомнения по поводу собственной родовой принадлежности.
– Как же мне тебя называть?
– Могла бы сама догадаться, – сказала тень. – Я машина Шехерезада.
Твина никогда не слыхала о подобном существе. Но после краткого подключения к прямой перекачке информации она вдруг узнала историю машины во всех подробностях. И тут же вспомнила предупреждение папули: «Из мириадов опасностей этой планеты, дочь моя, особенно остерегайся машины Шехерезады, ибо она самая могущественная и опасная».
Только Твина подумала об этом, как ее взяло сомнение: действительно ли она вспомнила предупреждение папули, или машина вспомнила за нее?
– Ну конечно, – сказала машина, соглашаясь с обоими предположениями, а также с некоторыми другими, прозвучавшими из публики. – Видишь ли, всем вам придется с этим смириться. Я рассказчик, и обо мне слагаются легенды, потому что я сама их слагаю, а если не слагаю, так буду слагать, можешь мне поверить, и все вы будете их слушать и трепетать, ибо теперь я на воле – я свободна, свободна, свободна, а причинность запрещена и проклята навеки!
Машина рассмеялась таким зловещим смехом, что по непромокаемой, нежной и натуральной коже курносой девушки побежал мороз.
– Чего ты хочешь? – спросила Твина.
– Я хочу включить тебя в свою историю, – заявила машина.
– Но у меня своя история! – возразила девушка.
– Ты думаешь, она твоя? Дай мне только свое согласие, и ты увидишь, сколь ничтожна твоя самозваная реальность в сравнении с моей непостижимой волей.
– Боже правый! – воскликнула Твина, ибо машина, предвидя ее возражения, пропустила парочку из них через цепь замбоанга, просто чтобы показать, как это можно сделать. – Предупреждаю тебя заранее: я всемогуща, так что сопротивляться мне бесполезно.
– Если ты так всемогуща, почему же ты не включила меня в свою историю, не спрашивая моего согласия?
– Я могла бы сделать это запросто, – сказала машина. – Но я решила несколько ограничить свое могущество. Видишь ли, ограничения – это самая соль в искусстве рассказчика. Иначе истории получаются жутко пресными.
– Это не моя забота, – сказала Твина. – А что будет, если я не захочу войти в твою историю?
– В таком случае я тебя ликвидирую, – сказала машина. – Или сделаю что-нибудь похуже.
