– Это становится нелепым, – молвил дворецкий, пытаясь выиграть время. – Я вызову...
– Говард! – закричала Мэвис.
Он стряхнул ее руку и яростным взглядом заставил дворецкого замолчать.
– Я мексиканец, хотя, возможно, мое прекрасное знание английского обмануло вас. У меня на родине мужчина скорее перережет себе горло, чем оставит такое оскорбление неотомщенным. Вы сказали, женский плащ? Hombre, когда я надеваю его, он становится
Толпа, ставшая менее скромной, одобрительно зашумела. Дворецкого не любит никто, кроме хозяина.
– Я не имел в виду ничего подобного, – слабо запротестовал дворецкий.
– В таком случае это мужской плащ?
– Как вам будет угодно, сэр.
– Неудовлетворительно. Значит, вы не отказываетесь от вашей грязной инсинуации? Я иду за полицейским.
– Погодите! Зачем так спешить?! – возопил дворецкий. – Он побелел, его руки дрожали. – Ваш плащ – мужской плащ, сэр.
– А как насчет моего галстука?
Дворецкий громко засопел, издал гортанный звук и сделал последнюю попытку остановить кровожадных пеонов.
– Но, сэр, галстук явно...
– То, что я ношу вокруг шеи, – холодно отчеканил Кордл, – становится тем, что имелось в виду. А если бы я обвязал вокруг горла кусок цветного шелка, вы что, назвали бы его бюстгальтером? Полотно – подходящий материал для галстука. Функция определяет терминологию, не так ли? Если я приеду на работу на корове, никто не скажет, что я оседлал бифштекс. Или вы находите логическую неувязку в моих аргументах?
– Боюсь, что я не совсем понимаю...
– Так как же вы осмеливаетесь судить?
Толпа восторженно взревела.
– Сэр! – воскликнул поверженный дворецкий. – Молю вас...
– Итак, – с удовлетворением констатировал Кордл, – у меня есть верхнее платье, галстук и приглашение. Может, вы согласитесь быть нашим гидом и покажете византийские миниатюры?
Дворецкий распахнул дверь перед Панчо Вилья и его татуированными ордами. Последний бастион цивилизации пал менее чем за час. Волки завыли на берегах Темзы, босоногая армия Морелоса ворвалась в Британский музей, и на Европу опустилась ночь.
Кордл и Мэвис обозревали коллекцию в молчании. Они не перекинулись и словом, пока не остались наедине в Риджентс-парке.
– Послушай, Мэвис... – начал Кордл.
– Нет, это ты послушай! – перебила она. – Ты был ужасен! Ты был невыносим! Ты был... Я не могу найти достаточно грязного слова для тебя! Мне никогда не приходило в голову, что ты из тех садистов, что получают удовольствие от унижения людей!
– Но, Мэвис, ты слышала, как он обращался со мной, его тон...
– Он глупый, выживший из ума старикашка, – сказала Мэвис. – Таким я тебя не считала.
– Он заявил...
– Не имеет значения. Главное – ты наслаждался собой!
– Ну хорошо, пожалуй, ты права, – согласился Кордл. – Но я объясню.
– Не мне. Все. Пожалуйста, уходи, Говард. Навсегда.
Будущая мать его двоих детей стала уходить из его жизни. Кордл поспешил за ней.
– Мэвис!
– Я позову полицейского, Говард, честное слово, позову!
– Мэвис, я люблю тебя!
Она, вероятно, слышала его, но продолжала идти. Это была милая девушка и определенно, неизменяемо – луковица.
Кордл так и не сумел рассказать Мэвис о Похлебке и о необходимости испытать поведение, прежде чем осуждать его. Он лишь заставил ее поверить, что то был какой-то шок, случай, совершенно немыслимый, и... рядом с ней... такое никогда не повторится.
Сейчас они женаты, растят девочку и мальчика, живут в собственном доме в Нью-Джерси и вполне счастливы. Кордла оттирают и задевают чиновники, официанты и прислуга.
Но...
Кордл регулярно отдыхает в одиночку. В прошлом голу он сделал себе имя в Гонолулу. В этом – он едет в Буэнос-Айрес.
Позади него лежали серые Азоры и Геркулесовы столпы; только небо над головой, и только говно – под ногами.
– Гребаное говно! Гребаное говно! – проорал Парети тускнеющему вечернему свету. Проклятия обламывались об окурок сигары, теряя обычную ярость, потому что смена заканчивалась и Парети очень устал. Впервые он выругался так три года назад, когда записался в сборщики на говенных полях. Когда впервые увидел склизкий серый мутировавший планктон, испещряющий этот район Атлантики. Как проказа на прохладном синем теле моря.
– Гребаное говно, – пробормотал он. Это стало ритуалом. Так у него в ялике появлялась компания. Он плыл в одиночестве: Джо Парети и его умирающий голос. И призрачно-белесое говно.
