— Молчать! — крикнул он, бледнея. — Так вот кто вы здесь… Все вы тут манаки чертовы! Это Грыбов вас придумал! Подлец!..
Кто-то сильно дернул его за рукав, и Родионов обернулся, ища глазами обидчика, но все лица были одинаково круглы и расплывчаты. Теперь кто-то еще с другой стороны дернул его за полу пиджака.
Пашка растерянно озирался. Шлапаков сунул ему спасительный стакан.
— Сейчас разберемся! — пообещал Родионов, принимая стакан. — Сейчас мы, может быть, и на кулаках поговорим кое с кем…
Он залпом выпил до дна.
— Кто всех вас вспоил-вскормил? — воззвал он к окружающим. — И вы смеете клеветать…
— А кто это нас так напоил? — подхихикнуло за спиной.
— Мать земля сырая! — крикнул Шлапаков, широко улыбаясь слушателям.
И Родионов пристально посмотрел ему в лицо.
— А ведь я тебя раскусил, друг, — хватая Шлапакова за лацканы, сказал он. — Я тебя мгновенно раскусил, кто ты есть. Понятно, чей вы все тут электорат!.. Я пресеку вашу бюргерскую пьянку!
Чей-то острый кулачок вонзился ему в лопатки. Пашка качнулся и ринулся на Шлапакова. Послышался испуганнный и вместе радостный визг. Обрушилось стекло, и искры брызнули из глаз Родионова.
Потом ему крутили руки в прихожей и трещал раздираемый на плечах пиджак. Все это запечатлелось в его угасающем сознании отдельными молниеносными эпизодами. И самый страшный эпизод, самая мучительная картина — Ольга, стоящая в стороне и закрывающая лицо ладонями.
Всю ночь Родионов по анфиладам комнат гонялся за врагом, и почти настигал его, но тот ускользал в самый последний миг, стыдливо прикрывая лицо ладонями. Наконец, Пашка загнал его в угловую комнату и плотно прикрыл дверь. Он где-то здесь, дышит…
— Ты кто таков? — кричит Пашка, приметив торчащие из-под портьеры лакированные носки ботинок, которые пытаются тихонько втянуться и укрыться в бархатных складках.
Он откидывает портьеру, за ней стоит плюгавый мужичонко и прикрывает лицо ладонями.
— Ты кто такой? — грозно повторяет Пашка. — Зачем ты тут прячешься? Зачем скрываешь свое лицо?
— Я твой бордовый пиджак, — тихо отвечает мужичонко и опускает ладони. — Мне стыдно, ибо я разорван по швам…
«Когда человек болезненно переживает свой позор или слишком долго и глубоко мучится угрызениями совести, вспоминая о своем падении, это говорит лишь о том, что он чересчур высоко себя ценит, что он попросту заносчив, горд и самолюбив».
Записав на подвернувшемся клочке бумаги эту фразу, которая, впрочем, нисколько его не успокоила, Родионов встал от стола и в который раз за утро подошел к зеркалу. На него снова глянула физиономия с разбитой скулой и жалкими покрасневшими глазами.
— Скотина! — выругался он и ударил себя кулаком в щеку..
Малиновый пиджак с вывернутыми рукавами валялся в красном кресле поверх скомканных зеленых брюк с вывернутыми же штанинами… Видно было, что снималось все это рукою поспешной и решительной.
Он не помнил, как добирался накануне домой, скорее всего, просто спал в машине и очнулся только тогда, когда нужно было уже выходить. Вспомнил он, как судорожно позевывая и обхватив холодный рельс обеими руками, стоял в своем дворе, пока Ольга рассчитывалась с водителем. Вспомнил еще, как входя в дом, все повторял: «Ловко я врезал им, чертям!.. Россия им не держава… Уроды!..» Как Ольга вела его по коридору, отстраняясь от его назойливых объятий. Как приказала ему: «Немедленно в воду. В горячую. Потом контрастный душ. А потом поговорим…» «Яволь!» — козырнул он и отправился в ванную комнату. А когда вернулся, комната была пуста…
Нужно было что-то делать, что-то предпринимать. Хотя бы просто двигаться, чтобы не донимали эти угрызения… Он поднял пиджак и тотчас скомкал его, зашвырнул в темные глубины шкафа. Вещь была утеряна безвозвратно, слишком безнадежные разрывы…
Движения Родионова были порывисты и хаотичны. Взявшись за веник, он начинал энергично подметать совершенно чистый пол, затем вдруг задумывался, застыв на одном месте, взглядывал на часы, хлопал себя по лбу и бежал на кухню снимать с плиты кастрюльку с вареными яйцами. Тут обнаруживал он и вспоминал, что никакой кастрюльки еще не ставил, а только намеревался это сделать. Еще раз взглянув на часы, оставлял это дело и заставал себя стоящим у платяного шкафа и перебирающим небогатый набор рубашек. Считал удары, расслышав внезапно бой часов из комнаты полковника, но даже и этого дела не мог довести до конца. Кажется, пора было бежать на работу.
И несмотря на то, что он так часто сверялся со временем, именно в этом пункте он здорово ошибся. Это выяснилось уже на улице, когда проходя мимо булочной, услышал чей-то громкий вопрос и, еще раз поднеся к глазам часы, наконец-то смог ясно различить положение стрелок.
— Без четверти девять, — ответил он, не веря глазам своим, и еще раз пригляделся к циферблату. Но все было правильно, секундная стрелка двигалась по кругу, стало быть, механизм был в исправности. Он-то думал, что уже около двенадцати, и эти три лишние часа, обвалившиеся на него, были очень досадны.
