Через несколько дней Соланж вновь спешила домой. Трудно было понять, на встречу с кем она так торопится: с отцом или с Сесаром, но это было не главное. Главное, что дом снова стал домом, куда хотелось возвращаться.
Она шла по окольной тропинке, здесь было больше зелени, и шелест листвы убаюкивал ее мысли. Соланж много думала о разговоре с отцом, первом за долгое время и таком неоднозначном. Чувствовал ли он то же, что и она? Что бы он сказал, если бы узнал правду? Что скажет, если узнает?
Неподалеку от дома пришлось остановиться. У крыльца она увидела немецкие автомобили. В сердце закрался холодок. Она почти инстинктивно свернула со своей узкой тропы в тень деревьев, бесшумно приближаясь к воротам. Там стояли Анри и Варенкур в окружении десятка солдат и одного офицера. Сесара не было. Она еще не поняла, что происходит, но было ясно одно: с Филиппом Варенкуром разговаривали не как с хозяином дома, а как с пленным на допросе.
– Вы укрывали преступника!
– Не понимаю, о чем вы.
Варенкур отвечал тихо, поверженно, но гордо.
– Ложь! – холодным железом резали слова немецкого офицера.
Быстрым шагом приблизился еще один солдат.
– Его увезли, – коротко сообщил он.
Сомнений быть не могло. «Его» означало Сесара.
Офицер кивнул и сделал какой-то знак солдатам, стоявшим на крыльце.
– Господин офицер, а как же я? – нервозно всполошился Анри. – Вы же обещали… за информацию…
Варенкур окинул его презрительным взглядом. Он хотел сказать что-то, но, видимо, решил, что тот не стоил слов.
– Я не терплю предателей, – холодно заявил Отто Тарельман.
Соланж не успела понять значения этого взгляда, ничего не успела сделать. Все случилось слишком быстро. Офицер бегло сошел со ступенек. В этот момент несколько человек вскинули винтовки, и последовала целая череда выстрелов. Она едва не вскрикнула, но звук застрял где-то внутри, а ноги словно приросли к земле. Соланж крепко ухватилась за ствол могучего дерева, в сторону которого ее качнуло, словно хрупкую тростинку порывом сильного ветра.
Оба, Анри и Филипп Варенкур, упали замертво на холодный белесый мрамор, по которому поползли извилистые ручейки крови.
Соланж буквально ворвалась в квартиру. Венсан, Ева, Ксавье собирались расходиться. Бледная, словно смерть, с глазами, горящими то ли от слез, то ли от возбуждения, измученная за этот час больше, чем другие за целую жизнь.
– Его убили, – жестко сорвалось с ее побледневших губ.
– Кого? – встрепенулся Ксавье.
Он подумал о Сесаре. Все подумали о Сесаре.
– Они забрали Сесара и убили моего отца! – захлебываясь, кричала Соланж. – Убили за то, что он укрывал преступника, а он даже не знал… даже не знал…
Речь ее обрывалась. Как и мысли, острые, словно нож, и отрывистые. Как и чувства, бьющие по сердцу резкой и жестокой, незнакомой до этой поры болью.
– Как же я все это ненавижу! – это было сказано совсем тихо, совсем отчаянно, только слова вместо слез. – Как же я вас всех ненавижу…
Однообразно тикали часы. Равнодушно, холодно и пусто. Окна были закрыты, и воздух, душный и тоже совершенно пустой, не шевелясь, нависал в комнате.
Соланж сидела на неаккуратно закинутой покрывалом постели, уставившись в одну точку. Секунды, отбиваемые настенными часами, напоминали удары колокола. Внутри было слишком больно.
Она не сразу уловила легкие, почти бесшумные шаги на лестнице и повернула голову лишь тогда, когда услышала слабый спокойный стук в дверь.
– Соланж, это Ева. Можно войти?
Соланж нервно вздрогнула. Ева приоткрыла дверь и ступила внутрь.
– Соланж, девочка моя… – произнесла она тихо и, присев на постель рядом, взяла ее руку в свою ладонь.
Эти слова участия разбудили в душе забившиеся в далекий уголок другие чувства, кроме пустоты: горечь, жалость, боль. Слезы навернулись на глаза и огромными редкими горошинами покатились по щекам.
– Если бы ничего этого не было… Если бы Венсан не уговорил меня тогда… мой отец был бы жив.
– Если бы немцы не пришли на нашу землю и не принесли с собой разрушение и смерть…
Соланж почти яростно отдернула руку.
– Я их ненавижу за все, что они сделали. Но мы! Чем лучше мы?! Разве мой отец, разве он погиб не по нашей вине? А те несчастные французы, которых расстреляли на площади? Разве они не из-за нас погибли?
– Думаешь, лучше сдаться и дрожать над каждым своим словом, над каждым жестом? Думаешь, так мы были бы меньше виноваты?
Соланж отвернулась. Слезы посыпались градом. Но она все еще пыталась призвать на помощь злость, чтобы как-то заглушить боль, чтобы убить другие чувства, которые причиняли страдания.
Дом, только-только вновь становившийся родным и уютным, опустел окончательно. Больше, кроме нее, здесь не осталось ни единой живой души. И самой ей теперь особняк Варенкура больше напоминал кладбище. Кладбище разбитых надежд…
– Ненавижу, ненавижу… – шептала она.
– Плачь, плачь, моя хорошая, – Ева поглаживала светлую голову Соланж.
Минут через пятнадцать рыдания Соланж потихоньку начали стихать, но вовсе не оттого, что ей становилось легче. Она приподнялась:
