в море, что вокруг тебя простёрто,
в море с медленной паточной волною,
знойной бухтой и сахарным портом,
в море, на котором позолотой
утомлённые лучи уснули,
берега которого — снующий,
неумолкающий улей.
Я сейчас борозжу, мулатка,
море островов твоих зелёных.
Набираются сил в твоих изгибах,
развиваясь и свиваясь, циклоны;
и в ночи твоих глаз мой кораблик
заплутался, их тьмой заворожённый.
О моя мулатка! О, мгновенье
пробуждения на Антилах!
Взрывается буйство твоих красок
алой музыкой радости в жилах.
Ананас, табак, лимон — отовсюду
знойных запахов злые москиты
облепляют и жалят; их жужжанье
в нервах сладостной истомой разлито.
Ты, мулатка,— всё это море,
ты — земля моя родная островная,
ты — симфония плодов, чьи аккорды
ревут, твои чащобы наполняя.
Вот с грудным молоком каймито,
гуанабана в юбчонке зелёной,
ананас, плодов твоих владыка,
увенчанный гордой короной.
О мулатка, всё, чем ты богата,
всё, что в сельве твоей созрело,
предлагаешь ты мне в ясных бухтах
полированного солнцем тела.
В корабли, что сгружают туристов,
контрабандой светловолосой,
отовсюду нацелены тяжёлой
артиллерией бананы и кокосы.
Сколько раз на скакуне урагана
ты Валькирией смуглой пролетала
и неслась, вонзая шпоры молний,
с песней тропиков в зелёную Валгаллу.
Ты — свободной любви забвенье,
когда в мире лишь небо да деревья.
Буйство сил своих мои обе расы
сопрягают у тебя во чреве.
Ромовый петух, кипящий сахар,
страсти пламенная лавина,
аромат сандала и мирры
обволок твою сердцевину.
Точно в «Песне Песней», солнце смотрит
на тебя, и оттого ты смуглолица:
у тебя под языком мед и млеко,
а в зрачках у тебя бальзам струится.
Точно столп Давидов твоя шея,
о лилия долин, цветок Сарона;
твои груди — близнецы-оленята,
о Суламифь, о песня Соломона!
Куба, Санто-Доминго, Пуэрто-Рико,
край мой чувственный, нежноликий.
О горячие ромы Ямайки,
о свирепые смеси Мартиники!
Ночь Гаити, что, как настойка,
от бессонных барабанов забродила.
Доминика, Тортола, Гваделупа —
острова мои, мои Антилы.
Вы плывёте Карибским морем,
подобно зелёному флоту,
мечтая, страдая и противясь
вымиранью, циклопам и гнёту;
по ночам неслышно умирая,
вы опять воскресаете к восходу,
потому что ты, моя мулатка,
песней тропиков пророчишь свободу.
ТАНЕЦ НЕГРОВ
Калабó и бамбук,
бамбук и калабо.
Малый барабан говорит: тук-тук-тук,
а большой барабан: бом! бом!
Это солнце медное над Томбукту,
это танец негров из Фернандо-По.
Поросенок чавкает в грязи: хрум-хрум-
хрум,
квочка раскудахталась: ко-ко-ко.
Калабо и бамбук,
бамбук и калабо.
Флейты обрушивают яростное: у...
Кожа барабана изнемогает: о...
Яростными звуками всех согнал сюда,
негритянский танец мариянда.
Негритянка, ритмами пронизанная вся,
движется враскачку, будто грязь меся.
Калабо и бамбук,
бамбук и калабо.
Малый барабан говорит: тук-тук-тук,
а большой барабан: бом! бом!
Земли, покрасневшие в адскую жару:
Конго, Мартиника, Гаити, Камерун,
пьяные Антилы, тянущие ром,
лавою покрытые острова —
их несёт стремглав
тех же ритмов гром.
Калабо и бамбук,
бамбук и калабо.
Это солнце медное над Томбукту,
Это танец негров из Фернандо-По.
Душу африканца жжёт огнем, когда
вспыхивает яростная мариянда.
Калабо и бамбук,
бамбук и калабо.
Малый барабан говорит: тук-тук-тук,
а большой барабан: бом! бом!
ЕЁ НЕГРИТЯНСКОЕ ВЕЛИЧЕСТВО
Антильской улицей раскалённой
идёт Тембандумба из Кимбамбы.—
Ритмы румбы, ритмы кандомбе и бамбулы.
Ряды чернолицых справа и слева,
а между ними идёт королева,
идёт королева румбы и самбы.
Идёт с улыбкой, идёт враскачку,
качаясь, свита её изнывает,
а барабанных громов горячка
рекою патоки застывает.
О, в пору жатвы размол желанья!
Из ритмов сок выжимая вязкий,
ворочая бёдрами-жерновами,
как кровью, потом исходит в пляске.
Антильской улицей раскаленной
идёт Тембандумба из Кимбамбы.
Цветок Тортолы, роза Уганды,
гремят для тебя барабаны бамбулы,
знойная кровь смуглотелой Антилии
бьётся в прожилках твоих висков.
Куба дает тебе сок тростников,
огненный ром предлагает Ямайка.
Гаити кричит: «Эй-эй, эй, мулатка!»
А Пуэрто-Рико: «А ну, а ну, а ну,
наддай-ка!»
Мои вы, чёрных голов кокосы!
Реви ж, марака, хриплоголосо!
Антильской улицей раскалённой —
ритмы pyмбы, ритмы кандомбе и самбы —
идёт Тембандумба из Кимбамбы.
КРЕСТЬЯНКА
Ах, как скоро уехала крестьянка,
та, что в город вчера приезжала
за покупками и всполошила
всех мужчин городских своим платьем
из пронзительно цветастого ситца,
растревожила их своим смехом,
что струился, как ручей по поляне.
Ах, как скоро уехала крестьянка,
у которой глаза — луг бескрайний,
где телёнком пасется невинность,
у которой шалфеем пахнут кудри
и тело источает ароматы
свежих овощей и стойла.
И, наверно, уже домой вернулась
и в кругу семьи в час вечерний,
вызывая страх и изумленье,
рассказывает жуткие вещи
про город, в котором побывала.
Солнце домашней собачонкой
волосы ей лижет; за окошком
горы синие по горизонту
тянутся, мешаясь с облаками.
Со спокойствием Горациевым вещи,
сморенные полуденным зноем,
дремлют в своих привычных позах
под шаги минут неторопливых.
И она вся пропитана покоем
молчаливой ласковости близких,
тем наивным, простодушным тем покоем,
что впитался ароматом трав сушеных
