Зубейда хатун устала тянуть время. Опустила голову на плечо Гаруна. Осыпанные золотой пыльцой пышные волосы низвергались водопадом на плече мужа, сердца обоих забились учащенно. Поднявшись с ковра, они направились к ложу. Гарун был опьянен дыханием красавицы-арабки. Лившееся из окна небесное сияние, смешавшись с мерцанием свеч, осеняло лик супруги халифа, придавало ей еще большую привлекательность. Гарун, опершись на красную шелковую подушку, очарованно и вожделенно взирал на свою жену. Зубейда хатун поднялась с постели, выпрямилась подобно кипарису перед большим, высоким зеркалом. Точеными пальцами, окрашенными хной, поправила спутанные волосы. Как стыдливая девушка, улыбнулась и подмигнула в зеркале Гаруну. Тот еще более распалился.
За время пребывания в Табризе Зубейда хатун по-весеннему расцвела, и взору халифа она представлялась ангелом небесным.
Все служанки Золотого дворца, глядя на Зубейду хатун, не могли удержать возгласов восхищения, говорили только о ее роскошных украшениях. Табризские портнихи сшили для Зубейды хатун новую одежду. Перед посещением мужа несколько машатте[13] искусно нарядили ее.
Зубейда хатун первой в халифате надела чахчур[14] — женские шаровары. Ей они шли. Она и тех сто девушек, которых каждый раз привозила из Табриза для своего сына Амина, выводила во дворцовый сад, облаченными в зеленые шелковые чахчуры.
Изумрудная гилали[15] из китайской камки и розоватая челебия[16] в этот вечер придавали Зубейде хатун сходство с новобрачной. Подобные южной ночи волосы главной малики были прикрыты зеленым тюрбаном. Бесценная тугра[17] увенчивала ее. На тугре красовался чеканенный сокол, крылья и грудь которого были унизаны бриллиантами и рубинами. Изумруд цвета зеленого пламени, украшающий волосы малики, казался привлекательней амулета от сглаза, хоронившегося в прорези между ее белыми грудями. Крупные и мелкие алмазы и изумруды, которыми были усыпаны ее башмаки, искрились при свете свечи. "Глупец, почему не опускаешься на колени и не целуешь ей ноги?!" — мысленно упрекнул себя халиф. Она, как кипарис, покачивалась перед зеркалом. В ушах блестели жемчужины величиной с горошину. Как выразительно сочеталось с цветом ее кожи сияние редчайшего браслета на ее руке. Этот браслет, когда они еще были обручены, Гарун привез ей из Табриза. Бутоноподобные губы Зубейды хатун тронула улыбка. Казалось, когда она улыбается, то и ямочка на щеке подмигивает. Казалось, если прикоснешься к пылающим щекам, то обожжешь руку.
Взгляд халифа Гаруна блуждал по стану женщины, прихорашивающейся перед зеркалом. Он словно бы впервые видел ее. Казалось, что это их свадебная ночь.
"Хвала всевышнему — творцу этой красоты!"
Прошептав это свое любимое выражение, халиф встал и радостно подошел к малике. Осторожно, дрожащими пальцами он расстегнул отделанный изумрудами пояс, который женщина только что надела…
"Извините меня, госпожа! Все, что прикажете, будет исполнено!" Халифа обдало пьянящее женское дыхание.
Отделанное золотом шелковое ложе опять осчастливилось. Зубейда хатун подумала: "Молодчина, Ругия! Должность главной машатте очень подходит тебе. Так нарядила меня! Награда за мной".
Разрисованные золотом ногти малики пылали на спине халифа. Халиф, мысленно сравнивая красоту своей любимой наложницы Гаранфиль с красотой Зубейды хатун, отдавал предпочтение то наложнице, то жене. Во всяком случае сейчас рядом с ним была Зубейда хатун. Халифу показалось, что даже само солнце завидует обаянию этой красавицы.
— Хвала творцу! Боже, есть ли на земле какое-либо создание прекрасней, чем женщина? Богатство женщины обнаруживается "при ограблении"… Будущий государь становится солнцем в лоне женщины… Красавица моя, обещаю, что наследником моего престола будет Амин, ставший солнцем в твоем лоне.
Зубейда хатун была счастлива, она молча захлебывалась от счастья. Точеный нос ее иногда касался груди Гаруна. Наконец она сказала:
— Судьба моя, говорят: "сколько рабов, столько и врагов!" Многие недолюбливают меня. Если они услышат эти твои справедливые слова, лопнут от зависти.
Зубейда хатун не знала, как отблагодарить халифа, как угодить ему по-женски… Но тут в двери неожиданно постучали. Это было величайшим нарушением придворных правил. Халиф растерянно отстранился от Зубейды хатун. В тишине слышалось биение его сердца. Халиф встал, а малика, приподнявшись, села в постели. Кто посмел в такой час беспокоить халифа?! Неужто этот человек не боится смерти?
Халиф подошел к дверям и услышал голос матери:
— Не вовремя я, сынок! Гонец привез письмо с красным пером. Беда! Хазары напали на Дербент. Каковы будут твои приказания? Халиф из-за двери буркнул:
— Имей терпение, родительница моя! Мир не перевернется. Приду посовещаемся.
Халиф, несмотря на то, что настроение его было испорчено, вернулся в объятия Зубейды хатун. Она спросила:
— Что случилось?
— Хазары на Дербент напали.
— Азах! — вырвалось у Зубейды хатун. Халиф успокоил ее:
