– Нет, детка, она не может. – Люк разбит. Он только что потерял свою маму; и сейчас наблюдает, как его дочь разваливается на части. Фэб прильнула к нему, даря необходимую ему силу.
– Те звуки в палате. Писк, издаваемый аппаратом. Это все, что я могу слышать. Все, что могу видеть. – Она говорит бессвязно, дрожит, а я в растерянности. Прижимаю ее голову, стараясь не задушить. Убаюкиваю ее, напеваю ей, потираю ее спину и целую ее лоб. Глаза Эммы слипаются, дыхание выравнивается, и тело обмякает.
– Черт, – ворчит Люк. – Нам не следовало разрешать ей смотреть на это. – Он имеет в виду происшедшее в больничной палате. Как бы тяжело не было Эмме, другого варианта не существовало.
– Вы должны были. Не было другого варианта. – Я пытаюсь смягчить его боль. Его глаза тусклые и полны слез. – Я постараюсь, чтобы она забыла. Буду напоминать ей обо всем остальном. – Я бы стер те моменты из ее памяти и заполнил счастливыми мгновениями.
– Ты можешь остаться с ней на ночь, - разрешает мне Люк. – Пожалуйста. – Его голос умоляющий.
– Я бы и не был где-то еще.
***
Следующие три дня были такими же. Предпринимались необходимые меры, приносились соболезнования, доставлялись продукты… состояние Эммы тоже не меняется. Она переходит от истерики к крикам, а потом засыпает. Я начинаю нервничать и чувствую себя, словно подвожу ее. Скорбь ужасна.
– Позволь ей горевать. Прекрати пытаться исправить ее состояние. – Папа появляется сбоку от дома.
Это не в моем характере. Я настроен справиться с этим.
– Ничего не могу с этим поделать.
– Нет, ты не сможешь изменить ситуацию. Она будет горевать. Она будет отрицать. Она будет плакать. Она будет злиться. Возможно, даже срываться на тебе. Ты будешь оставаться рядом и терпеть. Брать все на себя. Утешать ее. Любить ее.
– Уже.
– Мы все это знаем. Поэтому никто не вмешивается, все дают тебе разобраться с ней. Люк отступил и отдал бразды правления тебе. Может быть, на короткий промежуток времени, но с тобой ей спокойнее всего. Твоя любовь поможет ей справиться с горем.
– Это тяжело. Хочется врезать кому-нибудь. Ударить что-то, лишь бы забыться. Все горит, - я указываю на грудь.
– Ага. Это любовь. Хочешь пива? – я усмехаюсь и качаю головой. Она заснула на некоторое время, и у меня есть около часа. Нужно принять душ, но мне необходимо развеяться, тогда я смогу дать Эмме все самое необходимое.
Глава 27
Не могу здесь находиться. Сочувствующие взгляды, объятия друзей, слова утешения от посторонних людей. Они хотят, как лучше, но не приносят мне ничего, кроме напоминания, что моя бабушка под землей. Несомненно, она сейчас там, где царят мир и покой. Закончились ее страдания, сознание вернулось, и если прислушаться к мудрым словам, адресованных мне на протяжении всех этих дней, то она смотрит сверху, оберегая меня.
Она навсегда останется в моем сердце.
Она гордится тем, какой женщиной я стала.
Она с моим дедушкой.
Она дома.
Я – нет.
Я растеряна.
Я разбита.
И не могу увидеть общую картину, которую мне пытаются нарисовать те люди.
Я сбегаю. Я бегу. И не останавливаюсь.
Круг за кругом. Из-за слез трибуны становятся размытыми. Из-за скорби и напряжения мое дыхание прерывистое. Я где-то сбросила свои каблуки, и мои колготки разодраны в клочья. Глина на беговой дорожке врезается в мои пятки, ступни, ободранные коленки, потому что потеряла счет, сколько раз падала. Я заставляю себя подниматься. Я не могу перестать. Продолжаю бежать.
И бежать.
И бежать.
Я хромаю, и, когда захожу на следующий круг, замечаю кровь, появившуюся на беговой дорожке после предыдущего круга. Что подталкивает меня выкладываться еще сильнее, дальше наказывать себя. Без понятия, чем это поможет.
Почему меня оказало недостаточно, чтобы она вспомнила?
Почему доктора не смогли сохранить ее сознание ясным?
Почему лекарства не помогли?
Почему она оставила меня?
Еще один кусочек впивается в мою ногу, еще один круг, еще одна трещина в моей душе.
Спотыкаюсь, и, прежде чем снова падаю, меня отрывают от земли, и я оказываюсь в желанных руках. В руках, обычно дарящих мне умиротворение, но они не могут подавить очередной всплеск воспоминаний, которые всплывают в моей памяти.
– Ш-ш-ш, малышка. Я держу тебя. – Он усаживает меня в свой пикап, его хватка не ослабевает всю дорогу до дома, пока он маневрирует по улицам. Он проносит меня через переднюю дверь и звонко кричит, но для меня его голос звучит так, словно я под водой. Я не разбираю слов, слышу только шум. Меня сажают в теплую воду; боль накрывает меня сразу же, как только я чувствую, как горят мои ноги, а тело опаляет жар. Я наклоняюсь и опустошаю свой желудок, не обращая внимания на окружающих. Мне вытирают лицо, очередь очистить раны, слова произносятся шепотом и с успокаивающей интонацией. К губам подносят стакан воды, а в рот кладут таблетку. Проглатываю, не задумываясь, что поступает в мой организм.
