— Потому, Ванюша, что копьё должно из человека выскочить легко. Уколол — отскочил. А стрела наоборот. Попала — застряла. Копьё — на весь бой, стрела — на один раз. Хотя для дурня… вроде некоторых лысых… — все наконечники похожи. Но по делу-то они вовсе разные! Поэтому копьё делают из оцела да в три слоя. А из всех наконечников стрел — только бронебойные делаются оцельными. Вот они бывают калёными. Все остальные — просто железо. Наклёпывают их, конечно. А так-то стрелы из самого худого, из кричного железа делают. Хотя, для высокородных, даже и позолотой покрывают…
— Э-э-э, Аким Янович, а чего это тут шип вперёд направлен? Загнулся, прижали при перевозке?
— Не, Ванятка. Смотри. Вот стрела летит. Вот попала она в супротивника и по плечики вошла. Тело там, брони… Что дальше будет?
— Шип, который вперёд торчит, остановит стрелу.
— Ага. С этой стороны. А с другой-то стороны — шип назад направлен. С другой-то стороны стрела так в тело и пойдёт.
— Так она в теле повернётся! Вокруг шипа, который вперёд смотрит!
— Точно! И гранью своей — мышцы, или ещё что там попадёт — разрежет.
Не фига себе! Аналог пули со смещённым центром тяжести?! В «Святой Руси»?!
— Теперя, дитятко, смотри далее. Мясо — не кость, не железо. Рез прошёл — мясо назад слиплось. Тут уже и второй шип в ране сидит, за мясо зацепился — вынуть стрелу не даёт. Стрела вдоль тела торчит — шевельнуться мешает.
Никогда про такое не слышал. А ведь если подумать… А предки-то… не только копировали, «как с дедов-прадедов заведено», они, временами, очень даже неплохо думали.
— Дед, а чего в этом наконечники дырки пробиты?
В довольно широкой плоскости одного из наконечников пробиты парами, по обе стороны от оси, отверстия странной формы, вроде запятых, хвостиками в разные стороны.
— А это, вишь ты, «похоронка». Когда летит — ветер в дырки задувает и воет, будто покойника оплакивают. Коли сразу много стрел пускать, да они на разные голоса выть начнут — вражина испугается да и побежит.
Опять! По Яну и его «Батыю» я был твёрдо уверен, что поющие стрелы — психическое оружие древних монгол. Но Ян говорит о глиняных свистульках на концах древка стрелы. Штучная ручная работа, множество разнородных операций. А здесь — просто фигурный пробойник. Четыре удара — куча страха.
Думал аборигенов невидалями удивить, а это они мне, попандопуле, глаза открывают. Раз за разом. Приходиться признать…
Раз приходится — не тяни.
Я встал с колен, снял шапку и глубоко, рукой до земли, поклонился Акиму.
— Спасибо тебе, Аким Янович, за поучение, за заботу. Ежели обидел чем — прости. По глупости моей слова обидные сказаны были. От сердца прошу — не держи обиды. Не лишай меня удовольствия и далее твои уроки — слушать, твоей мудрости — набираться.
Тяжёлый вздох Ивашки был некоторое время единственной озвученной реакцией присутствующих на мою попытку примирения. Потом лицо Акима чуть дрогнуло, смягчилось. Опустив голову, он начал перебирать наконечники стрел. Будто хотел найти среди этих, давно знакомых кусков железа, что-то новое. Негромко буркнул себе под нос:
— Вы… это… Шли бы вы, ребятки, погулять. Покудова…
Артёмий немедленно хлопнул себя по лбу:
— А и верно! Телегу-то посреди двора бросили, коня не выпрягли! Пойдём-ка, приберём-ка.
«Мужи добрые», топоча как слоны на мосту, выпихнулись из моей мастерской. Стало тихо. Аким молча продолжал перебирать железки, иногда поднимая то одну, то другую, и разглядывая их на вытянутой руке.
Молчание становилось невыносимым. Я не выдержал:
— Аким… Честно — извини. Я тебя обижать не хотел, ежели чем…
— Э-эх, Ваня… Вот этой стрелой я угличского тысяцкого положил… А эту… из меня вырезали после Вятичего брода…
Дед искоса взглянул на меня. Господи, у него на глазах стоят слёзы!
Я понимаю, что здесь все очень легко плакать начинают.»… и прослезился» — постоянный рефрен.
Но мне… видеть плачущего воина…
— Аким Яныч! Ты чего плачешь? Чем я помочь могу? Прости дурака…
— Да причём здесь ты?! Это ж не ты меня обидел — это ж… это ж меня жизнь… уронила. Ты что, думаешь — «Аким — дурень старый»?! Я — не понимаю?! Насчёт лука твоего хитроумного? Да, с ним ещё делать и делать, ему ещё до боевого оружия… Но ведь смысл же есть! Смысл новый, невиданный! Да не об том речь! Вот, глянь! Сюда глянь!
Аким протянул ко мне свои руки. Сожжённые в «праведном суде» Елнинского посадника «россомаха». С-сволота… Не прощу…
— Прежде мог любой лук натянуть! Во всякую щёлочку — попасть! Хоть — в лесу, хоть — в поле…! Хоть — в белку рыжую, хоть — в хана поганского! Всю жизнь с этого кормился! Гордился да чествовался! А теперь и хлеба кусок удержать…
— Аким Янович! Ты руки за меня пожёг. Я свой долг помню и кусок хлеба… с маслом — у тебя всегда будет. Покуда у меня есть — есть и у тебя.
— Ты…! Ты мне…! Из милости…! По обязанности…! Я всю жизнь сам…! Сам кормился и других кормил! Сам, своим умом, своим горбом, своими вот этими… руками! А теперь… чужой кус… дадут — не дадут, получится у тебя или нет… У тебя — не у меня!
Аким разъярился так, что враз и слёзы высохли. Но к концу притих. Глядел на свои искалеченные руки.
