Роман «Обойденные», написанный русским классиком Николаем Лесковым (1831–1895), рассказывает о людях, обойденных счастьем. Они хотят любить и быть любимыми, но совершают ошибки, которые фатально влияют на всю их дальнейшую жизнь. Основная сюжетная линия – история двух сестер, Анны и Доры Прохоровых. Судьба свела их с красавцем Нестором Долинским, и тот никак не может выбрать, которая из сестер ему больше нравится, а вскоре выясняется, что Долинский еще и женат! Вполне обычная история… Но Лесков – особенный повествователь и даже из сюжета, больше подходящего для бульварных романов, способен создать нечто особенное, без лишнего пафоса, наполненное тонким юмором и деталями, точно передающими картину эпохи.
© ООО «Издательство «Вече», 2022
Этот русский роман начался в Париже и вдобавок в самом приличном, самом историческом здании Парижа – в Лувре. В двенадцать часов ясного зимнего дня картинные галереи Лувра были залиты сплошною и очень пестрою толпою доброго французского народа. Зала мурилевской Мадонны[1] была непроходима; на зеленых бархатных диванах круглой залы тоже не было ни одного свободного места. Только в первой зале[2], где слабые нервы поражаются ужасной картиной потопа, и другою, не менее ужасной, картиной предательского убийства – было просторнее. Здесь, перед картиной, изображающей юношу и аскета, погребающих в пустыне молодую красавицу, тихо прижавшись к стене, стоял господин лет тридцати, с очень кротким, немного грустным и очень выразительным, даже, можно сказать, с очень красивым лицом. Закинутые назад волнистые каштановые волосы этого господина придавали его лицу что-то такое, по чему у нас в России отличают художников. С первого взгляда было очень трудно определить национальность этого человека, но, во всяком случае, лицо его не рисовалось тонкими чертами романской расы и, скорее всего, могло напомнить собою одушевленные типы славянского юга.
В трех шагах от этого незнакомца, прислонясь слегка плечиком к высокому табурету, на котором молча работала копировщица, так же тихо и задумчиво стояла молодая восхитительной красоты девушка, с золотисто-красными волосами, рассыпавшимися около самой милой головки. Эта стройная девушка скорее напоминала собою заблудившуюся к людям ундину или никсу[3], чем живую женщину, способную считать франки и сантимы или вести домашнюю свару. Наряд этой девушки был прост до последней степени; видно было, что он нимало не занимал ее больше, чем наряд должен занимать человека: он был очень опрятен и над ним нельзя было рассмеяться.
– Насмотрелась? – произнес по-русски тихий женский голос сзади никсы.
Молодая девушка не шевельнулась и не ответила ни слова.
– Я уже два раза обошла все залы, а ты все сидишь; пойдем, Дора! – позвал через несколько секунд тот же голос.
Этот голос принадлежал молодой женщине, тоже прекрасной, но составляющей резкий контраст с воздушной Дорой. Это была женщина земная: высокая, стройная, с роскошными круглыми формами, с большими черными глазами, умно и страстно смотрящими сквозь густые ресницы, и до синевы черными волосами, изящно оттеняющими высокий мраморный лоб и бледное лицо, которое могло много рассказать о борьбе воли со страстями и страданиями.
Девушка привстала с приножка высокого табурета художницы, поблагодарила ее за позволение посидеть и сказала:
– Да, я опять расфантазировалась.
– И что тебе так нравится в этой картине? – спросила брюнетка.
– Вот поди же! Мне, знаешь, с некоторого времени кажется, что эта картина имеет не один прямой смысл: старость и молодость хоронят свои любимые радости. Смотри, как грустна и тяжела безрадостная старость, но в безрадостной молодости есть что-то ужасное, что-то… проклятое просто. Всмотрись, пожалуйста, Аня, в эту падающую голову.
– Ты везде увидишь то, чего нет и чего никто не видит, – отвечала брюнетка с самой доброй улыбкой.
– Да,
Та, которая называлась Анею, покачала с упреком головою и произнесла:
– Тсс!
– Сделай милость, успокойся, не забывай, что он ничего этого не понимает.
Дамы вышли налево; молчаливый господин посмотрел им вслед, весело улыбнулся и тоже вышел. Они еще раз встретились внизу, получая свои зонтики, взглянули друг на друга и разошлись.
Через две недели после этой встречи известный нам человек стоял с маленькой карточкой в руках у дверей омнибусного бюро, близ Св. Магдалины[4]. На дворе был дождь и резкий зимний ветер – самая неприятная погода в Париже. Из-за угла Магдалины показался высокий желтый омнибус, на империале которого не было ни одного свободного места.
– Начинается нумер седьмой! – крикнул кондуктор.
Наш луврский знакомый подал свою карточку, вспрыгнул в карету, и полный экипаж тронулся снова, оставив все дальнейшие нумера дрогнуть на тротуаре или греться около раскаленных железных печек бесприютного бюро.
