- Я бегу от людей, бегу от мест, которые напоминают мне мое прошлое; я сам чувствую, что я не человек, а так, какая-то могила... труп. Во мне уснула жизнь, я ничего не желаю, но мои несносные муки, мои терзания!..
- Что же вас особенно мучит? - спросила, не сводя с него глаз, Анна Михайловна.
- Все... вы, она... мое собственное ничтожество, и...
- И что?
- И всего мне жаль порой, всего жаль: скучно, холодно одному на свете...- проговорил Долинский с болезненной гримасой в лице и досадой в голосе.
- Не будем говорить об этом. Прошлого уж не воротишь. Рассказывайте лучше, как вы живете?
Долинский коротко рассказал про свое однообразное житье, умолчал однако о Зайончеке и обществе соединенных христиан.
- Ну, а вперед?
- Вперед?
Долинский развел руками и проговорил:
- Может быть, то же самое.
- Утешительно!
- Это все равно: хорошего где взять? Анна Михайловна промолчала.
- Чего ж вы не возвращаетесь в Россию? - спросила она его через несколько минут.
- Зачем?
- Как, зачем? Ведь вы, я думаю, русский.
- Да, может быть, я и возвращусь... когда-нибудь.
- Зачем же когда-нибудь! Поедемте вместе.
- С вами? А вы скоро едете?
- Через несколько дней.
- Вы приехали за покупками?
- Да, и за вами, - улыбнувшись, отвечала Анна Михайловна.
Долинский, потупясь, смотрел себе на ногти.
- Пора, пора вам вернуться.
- Дайте подумать,- отвечал он, чувствуя, что сердце его забилось не совсем обыкновенным боем.
- Нечего и думать. Никакое прошлое не поправляется хандрою да чудачеством, Отряхнитесь, оправьтесь, станьте на ноги: ведь на вас жаль смотреть.
Долинский вздохнул и сказал:
- Спасибо вам.
- Я завтра, может быть, пришел бы к вам утром - говорил он, прощаясь.
- Разумеется, приходите.
- Часов в восемь... можно?
- Да, конечно, можно, - отвечала Анна Михайловна.
Проводив Долинского до дверей, она вернулась и стала у окна. Через минуту на улице показался Долинский. Он вышел на середину мостовой, сделал шаг и остановился в раздумье; потом перешагнул еще раз и опять остановился и вынул из кармана платок. Ветер рванул у него из рук этот платок и покатил его по улице. Долинский как бы не заметил этого и тихо побрел далее. Анна Михайловна еще часа два ходила по своей комнате и говорила себе:
- Бедный! Бедный, как он страдает!
Глава восемнадцатая
РЕШИТЕЛЬНЫЙ ШАГ
Долинский провел у Анны Михайловны два дня. Аккуратно он являлся с первым омнибусом в восемь часов утра и уезжал домой с последним в половине двенадцатого. Долинского не оставляла его давнишняя задумчивость, но он стал заметно спокойнее и даже минутами оживлялся. Однако, оживленность эта была непродолжительною: она появлялась неожиданно, как бы в минуты забвения, и исчезала так же быстро, как будто по мановению какого-то призрака, проносившегося перед тревожными глазами Долинского.
- Когда мы едем? - спрашивал он в волнении на третий день пребывания Анны Михайловны в Париже.
- Дня через два,- отвечала ему спокойно Анна Михайловна.
- Скорей бы!
- Это не далеко, кажется? Долинский хрустнул пальцами.
- Вы не боитесь ли раздумать? - спросила его Анна Михайловна.
- Я!.. Нет, с какой же стати раздумать?
- То-то.
- Мне здесь нечего делать.
"А что я буду делать там? Какое мое положение? После всего того, что было, чем должна быть для меня эта женщина! - размышлял он, глядя на ходящую по комнате Анну Михайловну.- Чем она для меня может быть?.. Нет, не чем может, а чем она должна быть? А почему же именно должна?.. Опять все какая-то путаница!".
Долинский тревожно встал и простился с Анной Михайловной.
- До утра,- сказала она ему.
- До утра,- отвечал он, холодно и почтительно целуя ее руку.
Войдя в свою комнату, Долинский, не зажигая огня, бросил шляпу и повалился впотьмах совсем одетый в постель.
- Нет! - воскликнул он часа через два, быстро вскочив с постели.- Нет! Нет! Я знаю тебя; я знаю, я знаю тебя, змеиная мысль! - повторял он в ужасе и, выскочив из своей комнаты, постучался в двери Зайончека.
- Помогите мне, спасите меня! - сказал он, бросаясь к патеру.
- Чтобы лечить язвы, прежде надо их видеть,- проговорил Зайончек, торопливо вставая с постели.- Открой мне свою душу.
Долинский рассказал о всем случившемся с ним в эти дни.
- Отец мой! Отец мой! - повторил он, заплакав и ломая руки,- я не хочу лгать... в моей груди... теперь, когда лежал я один на постели, когда я молился, когда я звал к себе на помощь Бога... Ужасно!.. Мне показалось... я почувствовал, что жить хочу, что мертвое все умерло совсем; что нет его нигде, и эта женщина живая... для меня дороже неба; что я люблю ее гораздо больше, чем мою душу, чем даже...
- Глупец! - резким, змеиным придыханием шепнул Зайончек, зажимая рот Долинскому своей рукою.
- Нет сил... страдать... терпеть и ждать... чего? Чего, скажите? Мой ум погиб, и сам я гибну... Неужто ж это жизнь? Ведь дьявол так не мучится, как измучил себя я в этом теле!
- Дрянная персть земная непокорна.
- Нет, я покорен.
- А путь готов давно.
- И где же он?
- Он?.. Пойдем, я покажу его: путь верный примириться с жизнью.
- Нет, убежать от ней...
- И убежать ее.
Долинский только опустил голову.
