- Тут нечего и говорить. А впрочем, нет... постой, постой! вскрикнула, подумав, Даша.- Вот что бери: бери этакую, знаешь, барыню, которая все испытывает: любят ли ее верно, да на целый ли век? Ну, и тут слов! слов! слов! Со словами целая свора разных, разных прихвостней. Все она собирается любить "жарче дня и огня", а годы все идут, и сберется она полюбить, когда ее любить никто не станет, или полюбит того, кто менее всего стоит любви. Выйдет ничего себе повесть, если хорошенько разыграть.
- Начнем-ка,- подбавила Дора,- я буду вязать себе платок, а ты пиши.
Шутя началась работа. Повесть писалась, и платок вязался.
_____
- Что, ваша кузина... не замужем? - спросил один раз доктор, садясь за столик в комнате Долинского, чтобы записать рецепт Даше.
- Нет, не замужем,- несколько смутясь, отвечал Долинский.
Доктор нагнулся к столу и, написав, не спеша, две строчки, снова сказал:
- Я хотел вас спросить: девушка она или нет? Очень странные симптомы!
Он быстро поднял глаза от бумаги на лицо Долинского. Тот был красен до ушей. Доктор снова нагнулся, отбросил начатый рецепт в сторону и, написав новый, уехал.
- Что же, разве ей очень дурно? - спросил Долинский, провожая доктора за дверь.
- Теперь ничего особенного, хотя и хорошего нет, но после болезнь может идти crescendo {усиливаясь (итал.)}, - отвечал врач сухо и даже несколько строго.
- Что тебе говорил доктор?
- Ничего особенного,- отвечал, смущаясь, Долинский.
- Он все с намеками какими-то? - Да.
- И все врет.
- А если правда?
- Лжет, лжет, я знаю. Я просто простудилась. Послушай-ка меня! Устрой-ка ты мне на ночь ножную ванну - это мне всегда помогало.
- Это прежде было, Дора.
- Ах, не спорь о том, чего не понимаешь!
- А если хуже будет?
- Ах, боже мой, что же это за наказание с этими бестолковыми людьми! Ну, не будет хуже, русским вам языком говорю, не будет, не будет,-настаивала Дора.
Вечером Даша, при содействии m-me Бюжар, брала ножную ванну и встала на другое утро довольно бодрою, но к полудню у ней все кружилась голова, а перед обедом она легла в постель.
Пять дней она уже лежала, и все ей худо было. Доктор начал покачивать головой и раз сказал Долинскому:
- Просто не пойму, что это такое?
- Ванну она брала.
- Зачем?
- Хотела.
Доктор пожал плечами и уехал.
Больная все разнемогалась. Кашель сильный начался, а по ночам изнурительный пот.
- Что с нею, доктор? - спрашивал встревоженный Долинский.
- Ничего не могу вам сказать хорошего.
- Неужто это все ванна наделала?
- Не думаю, но болезнь идет ужасно быстро.
- Боже мой! Что ж делать?
- Будем делать, что можно.
- Собрать консилиум?
- Соберите.
Пять докторов были и деньги взяли, а Даше день ото дня становилось хуже. Не мучилась она, а все слабела и тяжело дышать стала. Долинский не отходил от нее ни на шаг и сам разнемогся.
- Сходи к Онучиным,- говорила Долинскому Даша, стараясь услать его утром из дома.
- Зачем?
- Принеси мне русскую иллюстрацию. Нестор Игнатьевич взял фуражку.
- А ко мне пошли m-me Бюжар,- сказала ему вслед Даша.
Он мимоходом позвал к ней старуху.
Когда он возвратился, в комнате Даши стоял диван, перенесенный из его кабинетика.
- Зачем ты это велела перенести, Даша?
- Так; ты прилечь здесь можешь, когда устанешь.
Часто и все чаще и чаще она стала посылать его к Онучиным, то за газетами, которые потом заставляла себе читать и слушала, как будто со вниманием, то за узором, то за русским чаем, которого у них не хватило. А между тем в его отсутствие она вынимала из-под подушки бумагу и скоро, и очень скоро что-то писала. Схватится за грудь руками, подержит себя сколько может крепче, вздохнет болезненно и опять пишет, пока на дворе под окнами раздадутся знакомые шаги.
- Прибежал, не вытерпел,- скажет, улыбаясь, Дора.- Бедный ты мой! Зачем ты меня так любишь?
У Долинского стало все заметнее и заметнее недоставать слов. В такие особенно минуты он обыкновенно или потерянно молчал, или столь же потерянно брал больную за руку и не сводил с нее глаз. Очень тяжело, невыносимо тяжело видеть, как близкое и дорогое нам существо тает, как тонкая восковая свечка, и спокойно переступает последние ступени к могиле.
Даша проболела месяц и извелась совсем; сделалась сухая, как перезимовавшая в поле былинка, и прозрачная, как вытаявшая, восковая фигура, освещенная сбоку. В последнее время она почти ничего не кушала и перестала посылать из дома Долинского.
- Будь теперь возле меня,- говорила она ему.- Теперь уж недолго.
- Да что ты, Дора, в самом деле, умирать, что ли, собираешься?
- А ты как думаешь? - тихо спросила Дора. Долинский стоял перед нею сущим истуканом.
- Ох, какой ты смешной! - говорила, через силу улыбаясь, Дорушка.- Ну, чего ты моргаешь? Чего тебе жаль? Жаль меня? Ну, люби меня после смерти!.. да что об этом. Плачь, если плачется, а я счастлива.
Дорушка кашлянула, задумалась и произнесла еще спокойнее:
- Смерть! Что ж такое смерть? Неизбежное!.. Ну, и пусть жизнь оборвется на живом звуке, сразу, без стонов, без жалоб нищенских.
Дорушка опять кашлянула и, показав Долинскому белый платок со свежим алым пятнышком, улыбнулась.
