Она отрицательно помотала головой. Девушка уже начала верить в сказку, ведь каждой золушке так хочется хрустальных туфелек. От нее резко несло дешевыми духами. Как бы ненароком Шуляк положил руку на её костлявое плечо, под тонкой материей платья почувствовав бретельки лифчика. Грудь у девушки маленькая, но крепкая, нос утиный, тонкогубый рот слишком велик для худого лица. Зато серые глаза чудесны, обрамленные пушистыми ресницами.
— У этого парня, вроде, что–то с позвоночником?
— Это, случайно не тот, без одного пальца на руке? — обрадовалась девушка возможности помочь ему.
— Да… кажется, — выдержал паузу Шуляк, стараясь не показывать чрезмерной заинтересованности.
— На него было нападение, к нему часто наведывались из милиции, в последний раз около двух недель назад.
— Неужели! — вполне искренне удивился Шуляк. — а ведь матери он написал, что упал на стройке… Его бедро прижалось к бедру девушки, губы коснулись щеки, дыхание обожгло шею. Девушка поежилась от сладостной щекотки, сердце на мгновение замерло…
— Оля, можно тебя поцеловать?
Это просьба очень удивила её.
— Да, — прошептала она, — пожалуйста.
В долгий поцелуй он вложил все своё умение. Лариса научила его ценить поцелуи, и не относиться к ним как к нечто второстепенному в любви. Он ощутил, как в его руках обмякло её тело. Окна в машине тонированные. Из магнитофона лилась тихая музыка. Медичка была крайне взволнована и счастлива. Даже если этот принц сегодняшней ночью исчезнет навсегда, всё равно в ее судьбе об этой встрече останутся самые яркие воспоминания. От тепловатого Мартини и возбуждения у неё кружилась голова. Она уже не контролировала себя. Неумело, быстро она стала целовать его в лоб, шею, губы, в ней родились огромная нежность и благодарность.
Шуляк снова наполнил бумажные стаканчики, очистил апельсин, улыбаясь, в её полуоткрытый рот вложил оранжевую дольку. «Хорошо хоть у неё зубы не порченные…» — отметил он. Выждав некоторое время, давая возможность ей прийти в себя, он перешёл к прозаическому.
— А ты этого… парализованного, случайно не обслуживаешь?
Девушке неохота сейчас говорить о своей работе, она ещё во власти только что случившегося…
— Нет, я в родильном отделении, — в её голосе томность и нега.
— А где его палата находится? — голос и весь вид Шуляка показывали отзывчивого человека, который во что бы то ни стало хочет выполнить возложенное на него поручение.
— В самом конце коридора, палата на двоих, но он лежит один. Туда обычно помещают безнадёжных, которым не выжить. У нас её называют камерой смертников.
Шуляк ощутил крайнее удовлетворение… В той же клетушке, как когда–то и он, теперь в собственном дерьме плавает его недобитый враг. Ненависти к нему он давно не испытывал, его лишь мучило отвратное сновидение, которое рождал бред Беспалого. Уничтожив его, он навсегда избавится от этого отвратительного сновидения!
— А окно палаты… куда выходит?
— Прямо в садик, возле окна растёт береза, днем окно открыто, слишком тяжёлый запах в палате.
Неуловимая усмешка скользнула по губам Шуляка…
Поласкав ещё немного разомлевшую, счастливую дурнушку, клятвенно заверив, что завтра вечером непременно встретит её на том же месте, он отвёз её домой. В ста километрах от этого городка — станция. К ночному поезду, который останавливается на несколько минут, он успеет. Машину кинет на станции, и исчезнет навсегда…
Погода благоприятствовала плану. Ветер с Атлантики нагнал туч, которые очень скоро разродятся проливным дождём. В длинной одноэтажной больнице светилось несколько окон — приемного покоя и ординаторской. Окно Беспалого глухо и черно. Полуоткрытая форточка забрана серой марлей от комаров. «Кнопарём» Оборотень вырезал марлю и вьюном скользнул в духоту, насыщенную миазмами испражнений и заживо гниющего тела.
Накаченный снотворным, тяжело дышал больной. Брезгливо морщась, Шуляк примерился было всадить нож в горло Беспалого, но передумал, можно испачкаться кровью. Задыхаясь от зловония, на ствол Макарова он навинтил цилиндрик глушителя. Прилипшая кожа и черные провалы глазниц четко выделяли строение черепа, линии лицевых костей. Если б не косицы свалявшихся волос на наволочке, могло бы показаться, что какой–то шутник на подушку кинул человеческий череп. Видать, сдобная бухгалтерша давно на нём поставила крест, или же он её заложил…
Тишина. Лишь где–то далеко стонал послеоперационный больной. Потрескивал изъеденный древоточцами и мышами деревянный костяк больницы. Оборотень взял подушку с соседней койки, положил на лицо Беспалого. Булькнуло два хлопка, пустые гильзы со звоном покатились по полу…
Натренированный слух младшего опера, лежавшего на койке в коридоре, рядом с палатой охраняемого, услышал странный шум. Из наплечной кобуры, спрятанной под больничным халатом, выдернув пистолет, капитан бесшумно отворил дверь. Петли заранее смазаны машинным маслом…
Кисло пахло сгоревшим порохом, на квадрате окна отметился черный силуэт неизвестного, собиравшегося вылезти в форточку.
