Оборотень полностью

— Иметь связь со старой женщиной считалось у нас некрасивым, — повторил Эрлинг. — Мне пришлось бы убавить ее возраст, но все равно я не мог бы сказать, что ей меньше двадцати одного года. Может, и каменщик Педерсен попал бы в этот рассказ. Если бы до него что-нибудь дошло, он убил бы меня, что явствует из художественной литературы. Я был не против того, чтобы газеты напечатали мой портрет, но только не в связи с моей смертью. Мне хотелось дожить до глубокой старости и обзавестись виллой в Уллерне. Не знаю, почему именно в Уллерне, но именно там. Наверное, я слышал про какого-нибудь благородного господина, жившего в Уллерне. Словом, мне многое не позволяло хвастаться этими отношениями. Я не мог, например, принести Камме букет цветов. Мне даже стало ужасно стыдно, когда я понял, что влюбился в нее. В вызове, брошенном мной шестой заповеди, было что-то дикое и сатанинское. Истина не должна попадать в историю литературы. О Господи, какой же я был идиот! Камма очистила меня от всякой накипи! А я, такой недотепа, мысленно осмеливался ставить себя выше порядочного каменщика Педерсена. Я не могу сказать, что смотрел на него сверху вниз из-за своей связи с Каммой, вовсе нет, этого никогда не было. Но ведь мне хотелось обманывать герцогов и великих писателей, стреляться с ними на дуэли, чтобы герцогини, обливаясь слезами, падали на мой труп или на труп своего мужа, мне было трудно решить, кто из нас должен погибнуть.

К счастью, через несколько недель после того, как Камма Педерсен совершила переворот в моей жизни, я уже успокоился. Помнишь, Яспер, мне не понравилось, что ты засмеялся? Мало кому я обязан так, как Камме. Если б вы слышали, как хорошо она смеялась через два месяца, когда узнала, что я нашел себе девушку! Окончательно я так никогда и не выздоровел, но, думаю, если бы не встреча с Каммой, я бы уже давно превратился в инвалида.

Была суббота. И Эрлингу пришлось рано уйти от Арндтов, чтобы сделать все, что у него было намечено на тот день. Он поехал вместе с Яспером на подземке. В битком набитом вагоне он думал о том, чего ему удалось избежать. Держась за висячую ручку, он подсчитывал, сколько поездок в этой селедочной бочке ему пришлось бы совершить за сорок лет, и когда они доехали до Национального театра, был уже готов пасть ниц перед Богом.

— Знаешь что, — сказал Яспер, выходя на улицу. — Я дома не успел поесть. И ты, как я понимаю, тоже. Сейчас я забегу к себе в контору, покажусь там, это необходимо, а минут через двадцать мы с тобой встретимся и вместе позавтракаем. Ведь я знаю, теперь, когда ты окончательно проснулся, ты непременно пойдешь завтракать.

К приходу Яспера Эрлинг уже утолил жажду, вызванную вчерашней выпивкой, и заказал себе новую порцию пива. Яспер тоже осмелился выпить пива.

— Ну что, чувствуешь себя настоящей богемой? — спросил Эрлинг.

— Не думаю, что я решился бы пропустить на работе хоть один день, — ответил Яспер. — То есть просидеть здесь весь день за беседой и кружкой пива. Меня пугает даже мысль о таком эксперименте. Во мне поднимается какой-то ропот. Ничего страшного, но, понимаешь, мне было бы неприятно, если б я позволил себе такой бессмысленный поступок. Похожее чувство возникает при мысли, что можно взять и сломать какую-нибудь вещь. Да и просто оттого, что такая мысль могла прийти тебе в голову. Года два назад я шел по Майорстюен, было около полудня, и я торопился на совещание. Мимо прошел один мой деловой друг — ты слышал когда-нибудь более нелепое словосочетание? — он был пьяный. Кажется, на совещании никто не заметил моего состояния. Наверняка не заметил. Мы умеем надевать на себя маску. Но меня бил озноб, словно у меня началось воспаление легких. Я вдруг представил себе такую картину: я, пьяный, в будни, в полдень, бреду по улице, и полицейский с сомнением смотрит мне вслед — справится этот человек или мне следует забрать его? Меня задерживают. Заталкивают в Черную Марию. А через двенадцать долгих часов я выхожу из полицейского участка бледный, грязный, помятый, с отросшей щетиной. И все-таки снова, если у меня есть деньги, спускаюсь к Восточному вокзалу и нахожу пивную.

— Это все игра воображения, — заметил Эрлинг.

— Я тоже так думаю, — согласился Яспер и принялся за бутерброд. — Я знаю, о чем ты сейчас думаешь. Может, не совсем точно, но примерно. Ты думаешь, что это похоже на интерес порядочных женщин к проституткам во времена наших бабушек.

— Во времена твоей бабушки.

Яспер быстро взглянул на Эрлинга.

— Да-да, во времена моей бабушки. Я знаю, они испытывали жгучий интерес к этим свободным птичкам.

— Потому что сами получали слишком мало любви, — сказал Эрлинг с грубоватой ноткой в голосе. — Мне вообще-то жаль и тех и других. И те и другие были одинаково фригидны. Но хотя люди всегда мало знают друг о друге, я все-таки знаю, что ты не спишь ни с проституткой, ни с кем-нибудь из своих бабушек.

Яспер поднял руки, сплел пальцы на затылке и откинулся назад. Он захохотал, обнажив крепкие белые зубы.