— Ты думаешь о письме, которого она ждала? — спросил Эрлинг. — Видно, на тебя крепко нажали, если ты до сих пор думаешь об этом. Что это за письмо? Ты можешь мне сказать?
— В Венхауг не пришло ни одного письма, которого она могла ждать… И вообще ни одного письма на ее имя. Ни в тот день, ни потом. Ей так и не пришло никакого письма.
— Забыл сказать, полиция в Осло тоже обратила на это внимание. Они все добивались у меня, прямо и обиняком, имела ли Фелисия обыкновение говорить одно, а подразумевать другое. Я сказал, что мне такое неизвестно. Я уверил их, что, если Фелисия Венхауг сказала, что ждет письма, которое ее интересует, значит, она действительно ждала его и что потом она объяснила бы нам, в чем дело. И в Конгсберге и в Осло придают большое значение тому, что она ждала какое-то письмо, и тому, что ей не хотелось затруднять почтмейстера в воскресный день.
— Мы с ними думаем одинаково, — сухим, чужим голосом проговорил Ян. — Фелисия получила какое-то сообщение, которое заставило ее пойти в тот день по той дороге, причем кто-то надеялся, что она будет одна. Или знал, что она будет одна.
Ян помолчал и добавил:
— Она напускала туман только в тех случаях, когда готовила нам сюрприз и хотела нас порадовать.
Они начали снова выписывать свои восьмерки, Эрлинг молчал — человеку нужно время, чтобы заставить свой голос звучать спокойно.
— Ты помнишь, она ушла такая веселая, — сказал Ян. — В том письме не могло быть никакой тайны, которая не имела бы к нам отношения… Проклятое письмо…
И опять восьмерки.
— Это должно было сохраняться в тайне только до ее возвращения. — Ян уже снова владел собой. — Если б нас это не касалось, она бы и не заикнулась об этом. Напротив, она хотела разжечь в нас любопытство…
Они кружили по гостиной. Ян как будто забыл то, что хотел сказать.
— Ну, и дальше, Ян?
— Понимаешь, мне кое-что подозрительно. Тот, кто обхитрил Фелисию, был очень завистлив и коварен. Зависть к ней переросла в черное коварство. Этот человек мало ценил собственную жизнь, и потому ему ничего не стоило отобрать жизнь чужую. И он был глуп, только глупость перерастает в коварство.
С этим Эрлинг был согласен. Он видел, как это Коварство приближается к Фелисии из-за деревьев. У него похолодело внутри при мысли о том, что ей открылось в ту минуту.
— Когда я все это понял, я вспомнил Турвалда Эрье. Он был очень коварен. Но тот, кто убил Фелисию, был не просто воплощением Коварства. Я не могу спать. Я так и вижу, как это безликое, коварное существо выходит из леса и крадется за ней, снег падает все гуще и гуще, а мы сидим в нашей теплой, уютной гостиной и ни о чем не подозреваем. Мне кажется, я слышу, как снег скрипит у нее под ногами…
Ян опять помолчал. Потом его голос звучал уже буднично, словно он говорил о погоде. Он не двигался и не спускал с Эрлинга глаз:
— Посмотри только, что это воплощение зла сделало с Венхаугом. Посмотри на детей, и тебе все сразу станет ясно. Есть нечто, что не терпит чужого счастья. Кто-то убил его во имя морали. Это сделано великим моралистом.
Все было хорошо подготовлено, думал Эрлинг. В этом он не сомневался.
Он вспомнил, как полицейский инспектор показал ему пробку, найденную собакой, и сказал с усмешкой: Это все, что у нас есть! И швырнул этот ненужный предмет обратно в ящик стола. Если бы исчезли вы, сказал инспектор, я бы по этому следу вышел на того, кто продал вам самогон. А может, там было что-то другое? — спросил Эрлинг. На пробке мы нашли следы самогона, ответил инспектор. Конечно, мы бы проверили все, но мы нашли там и бутылку. Пробка была от той бутылки, она провалялась там много дней. Все это мелочи, кроме ваших глупых поездок. Нам не за что уцепиться, у нас ничего нет, кроме ее фразы о кком-то письме. Это самое анонимное письмо во всей истории криминалистики.
— Ее убил кто-то, кто завидовал ее доброте, — сказал Ян. — Существо низшего порядка, не выносившее самого вида доброты. Кто-то убил ее, чтобы обрести покой, но теперь он уже навсегда лишился его. Это совершила коварная, оскорбленная зависть. Существо, верившее, что руку его направляет сам Господь. Я вот что думаю: это низкое коварное существо приготовило Фелисии ловушку, и она попалась в нее, когда спешила домой, чтобы чем-то обрадовать кого-то в Венхауге, скорее всего, детей.
— Кто же это мог быть, Ян?
— Не знаю. И не обязательно это уходит корнями в военные годы, хотя это как будто лежит на поверхности. Все может быть иначе. По сути своей это гораздо старше. Фелисию убил кто-то, ставший инструментом слепого принципа, питавший тупую, коварную ненависть ко всему, чего был не в силах понять и потому должен был уничтожить. Не знаю, в кого на этот раз вселился Оборотень, но что-то подсказывает мне, что за всем этим стоит женщина.