Кто-то из крестьян заботливо притащил длинную скамейку, неужто и впрямь подумали, что мы тут интеллигенцию пороть будем? Хотелось бы, конечно, но увы…
— Ты присядь на скамеечку да слушай помаленечку. Народ зазря не орёт, а поднимет дубину, так береги спину и то, что пониже, не доводи до жижи.
— В ка-ка-ком смысле?
— К рыхлому брюху да и туг на ухо?! Поубавь-ка спесь и к казакам не лезь, забудь про Иловайского, как про врата райские! — жестко припечатал Прохор и неожиданно бросил в мою сторону: — А ты бы шёл по своей службе, ваше благородие, мы тут с господином поэтом ещё прилюдно поверлибримся…
Ух ты, зорок глаз моего денщика! Я встал в полный рост, козырнул присутствующим и скорым шагом дал ходу за село.
Сзади слышался свист, гиканье, одобрительный хохот да беспрерывная рифмованная болтовня одного шибко борзого умника с нагайкой. Ясно, что от чиновничьего догляда я пока избавлен. Не навсегда, до вечера, а всё одно приятно…
Своеобразный у меня Прохор, но хороший, за таких вот денщиков самые высокие дворянские роды дерутся. Их дети ещё с пелёнок к полкам приписаны, а уж коли при таком дитятке денщиком казак будет, так и родители спокойны — в обиду не даст, голодным не оставит, от беды убережёт, а надо, так и заботливой рукой уму-разуму научит! Мы — самые лучшие няньки, от нас спасу нет.
…Кашу я так и не получил, обеденную уже съели, а до ужина ещё дожить надо. Ломоть хлеба и шматок сала дали, за что спасибо, чем не еда! Мне захотелось уйти куда-нибудь поближе к Дону, подальше от любопытных взглядов, да побыть хоть ненадолго наедине со своими собственными мыслями. А мысли-то были всякие и разные…
Вру. Одна была мысль, и та о ней, о разлюбезной моему сердцу Катеньке. Влип я в неё, ровно шмель в малиновое варенье, и нет мне в том ни судьбы, ни пощады, ни прощения. А почему? А потому как не любит она меня и издевается всячески! Я ж по-человечески хотел, чтоб сватов заслать (куда, в Оборотный город?!), чтоб свадьба, как у всех людей (ага, а там сплошные нелюди!), чтоб нам под Новочеркасском всем миром хату поставили (а оно ей надо, в хате жить, когда свой дворец есть?), чтоб семья да дети — двойняшки, а то и тройняшки…
Во как разлакомился, приходи, кума, кисель с губы подолом утирать! Ну не выйдет она за меня, я некрасивый, небогатый, нечиновный, и перспектив на военной службе у меня никаких. Эх, а коли б она сама меня к себе в Оборотный город позвала, разве б я пошёл? Да побежал бы! Но ведь тоже ненадолго, не смогу я без неба, без солнышка, без верного коня, без старого Прохора, даже без своего ворчливого дядюшки не смогу…
С такими глубокими размышлениями, мирно уплетая хлеб и сало, я забрёл довольно далеко по тропинке вдоль берега, поросшего камышом да осокой, пока не упёрся лбом в засохшую ветлу. Вот тут меня и ждала засада!
— Попался… — Из-за ствола дерева выпрыгнул тощий чумчара в драном татарском халате. Ещё один поднялся из зарослей осоки, преграждая мне отступление. Да уж, потерял бдительность, а ведь упыри предупреждали, что чумчары след не бросают. Злобные глазки светились предвкушением мести и крови, в заскорузлых руках блеснули ножи, будут резать…
— Эх, а не пропадать же без боя! — Я в бессилии сжал кулаки, так как сабля и нагайка с вшитой пулей оставались в сенях дядиной хаты. Попробуем ломить врукопашную, но только нож штука коварная, даже случайно полоснут, так от потери крови всё равно враз ослабеешь…
— Смерть ему! — как-то очень уж патетично выкрикнули нападающие и бросились на меня с фронта и тыла.
Я рыбкой выпрыгнул с линии их атаки, да так удачно, что чумчары едва не прирезали друг друга. Кубарем выкатившись к узкому проходу меж камышовых стен, я успел почти по пояс забежать в спасительную донскую воду, когда мне навстречу всплыл новый персонаж.
И тоже с нерадостными известиями…
— Вот ты и попался, казачок! — Толстая белая русалка кинулась на меня, раскрыв сомовий рот для поцелуя, и я рванул назад на берег.
Чумчары ножки мочить не желали, а может, и просто воду недолюбливали, так что ждали меня с распростёртыми объятиями.
Я метнулся туда, сюда и застрял, мокрый как хомяк, ровненько на глубине чуть ниже колена. Русалка так мелко не подплывала, у неё хвост в прибрежном песке вяз, а нежить румынская всё так же ждала, пока я выберусь на сухое. Понятно, что никто никуда не торопился, но и долго так всё равно продолжаться не могло…
— Вылезай, хорунжий! Умирать пора.
— А куда такая спешка?
— Иди ко мне, казачок!
— Прости, красотка, ты не в моём вкусе…
То есть сначала мы, все четверо, говорили довольно вежливо и даже с неким пониманием. Но уже через пять-шесть минут они орали на меня без малейшей сдержанности и уже не стесняясь в крепости выражений:
— Иди сюда, гадёныш, хуже будет!
— Я тя своими грудями придушу и в иле закопаю!
— Тупым лезвием пустить ему кровь из горла!
— Утоплю, как крестьянин собачку!
— Одними когтями порву, быстро вылез, поганец!
