Когда вы прямо и довѣрчиво спросили меня: измѣняла ли я мужу? — Я солгала вамъ. Помните: мы сидѣли весь вечеръ вдвоемъ, говорили о дружбѣ, о счастьи… Вы сказали о вашей вѣрѣ въ меня… И у меня какъ-то сами собой полились тѣ слова, что я лгу, какъ всѣ. Но когда мнѣ пришлось прямо отвѣчать вамъ на вашъ вопросъ — правда была уже страшна мнѣ, и я солгала…
Да. Я измѣнила мужу. Измѣнила безъ любви, безъ радости, безъ одной секунды счастья… Я лгала мужу, лгала тому человѣку, лгала самой себѣ…
Это было черезъ три года послѣ нашей свадьбы… Я узнала, что мужъ измѣняетъ мнѣ… и рѣшила умереть… Для меня уже ничего не существовало въ жизни; ничего, кромѣ обиды и горя… У мужа былъ другъ, нѣкто М.; онъ зналъ всѣ подробности его «романа», и я заставляла его передавать мнѣ ихъ и испытывала какое-то мучительное удовлетвореніе, что этотъ другъ — предатель… Я не знаю, почему онъ привязался ко мнѣ, не понимаю, какъ онъ полюбилъ меня… Насъ связало что-то тайное и злобное, и когда разъ — послѣ одного его разсказа, я всю душу вынула передъ нимъ и заговорила о смерти — онъ сказалъ мнѣ о свой любви и о рѣшеніи умереть вмѣстѣ со мной. Но мы не умерли…
И пошла ложь ежеминутная, въ мельчайшихъ подробностяхъ фальшивой любви… Что это была за мука — мнѣ не выразить вамъ! Сплошная мука, сплошная ложь…
Когда мужъ сказалъ мнѣ при М., что не можетъ больше оставаться въ Петербургѣ, что для него онъ сталъ невыносимъ и что проситъ меня поѣхать съ нимъ за границу — я заплакала отъ радосіи… Черезъ недѣлю мы уѣхали, а еще черезъ недѣлю узнали о смерти М. Онъ застрѣлился черезъ нѣсколько дней послѣ нашего отъѣзда и никто не зналъ причины его самоубійства. Викторъ, когда прочелъ о смерти М., заплакалъ… А я… Я и тутъ не выдала себя, какъ ни разу не выдала себя вамъ… Когда вы говорили мнѣ о моей правдивости, о чистотѣ, о вашей вѣрѣ въ меня — правда боролась во мнѣ съ ложью до страданія, и всегда побѣждала ложь… Теперь я не хочу и не могу больше лгать. Дѣлайте съ этой правдой, что хотите, но знайте, что никто никогды не слыхалъ ее отъ меня и не услышитъ этого признанія. Я дѣлаю вамъ его, чтобы заплатить какой-то долгъ.
В. Ч.
Вотъ уже мѣсяцъ, какъ я послала вамъ мое безразсудное письмо…
Я измѣнила себѣ, измѣнила лжи, той спасительной лжь при которой только и возможно существовать на свѣтѣ. и что же изъ этого вышло? Потеря самого дорогого мнѣ друга.
Почему вы не пишите мнѣ? Почему? Изъ приличія — не отвѣчайте, а только если потянетъ написать.
В. Ч.
Сергѣй Ильичъ!
Вы какъ ребенокъ, — захотѣли узнать что внутри у любимой игрушки, разломали ее, посмотрѣли я бросили…
Мнѣ только хотѣлось бы знать: засмѣялись вы надъ обломками, разсердились, или заплакали?
В. Ч.
Дорогая Варвара Львовна!
Вы должны, вы можете простить меня за долгое молчанье… Сердиться на васъ — я не имѣлъ права, а плакать… Не плакалось какъ-то!.. Было внутри что-то очень сложное и мучительное. Конечно, не разъ хотѣлось высказать вамъ это, но на бумагѣ выходило жестко, нелѣпо, зло.
Мнѣ нечего говорить, легко-ли мнѣ досталось ваше «безразсудное» письмо. Я метался, бросался отъ одного рѣшенія къ другому и ничего не могъ сдѣлать съ собой, чтобы забыть, не думать. Вѣдь докучныя мысли, какъ осы: чѣмъ больше гонишь ихъ, тѣмъ настойчивѣе онѣ жужжатъ около и не даютъ ни во что уйдти, ни чѣмъ заняться, пока не улетятъ. А улетятъ — когда сами захотятъ…
Наконецъ, я рѣшилъ, что надо взять себя въ руки, и уѣхалъ на Волгу. Это мнѣ всегда помогало въ пріисканіи душеннаго равновѣсія. Я поѣхалъ совершенно разбитый. Волга, съ ея однообразной красотой, принесла мнѣ если не успокоеніе, то примиреніе… Вчера я вернулся домой и наншелъ ваши два письмеца.
И опять не перестаю думать о васъ…
16 мая.
Не могъ вамъ писать вчера. Бросилъ перо; пошелъ бродить…
Кругомъ все живетъ и громко кричитъ о своей жизни: птицы, жуки, трава, листья, розовато-бѣлый цвѣтъ яблонь, разлившаяся рѣка, яркое небо — все ликуетъ и властно заявляетъ о своемъ ликованіи, никого не боясь, ни съ чѣмъ не считаясь…
Опять дорожка въ саду меня привела на кладбище, къ нашимъ могиламъ. Видно, что Власьевна позаботилась о нихъ: плиты расчищены, скамейка починена, кругомъ насажены анютины глазки и маргаритки. Цвѣты на могилахъ производятъ всегда впечатлѣніе примиряющее и радующее. Могила сестры Лели разлѣзлась и дернъ на ней разъѣхался. Власьевна засадила ее густо цвѣтами, и она точно ожила. Я сорвалъ пучекъ анютиныхъ глазокъ и задумался и опять мнѣ вспомнился мой любимый поэтъ:
Обновить сердце? Возможно-ли это?
