Рейсы задерживали, но к нему это пока не относилось: до самолета оставалось все то же количество невыносимых похмельных часов – стрелки зависли во времени, будто само время стало, оттого и самолеты не могли лететь, и люди, все те же, не трогались с тех же кресел. Но билет у Монахова был – гарантия возвращения в кармане – Монахов был готов терпеть: там, куда он летел, его ждали, там ничего не было испорчено вчерашним днем, оттуда легко вычиталась вся его командировка – там не бывало его прошлого, там была его жена. “Да, – усмехнулся Монахов, – жена – это не прошлое, жена – это самое что ни на есть настоящее…” В мыслях у него не было прошлого, никакого их опыта, ни одной их ежедневной ссоры не всплыло в памяти – в мыслях у него было, как же это она так долго терпела его, так долго, что была теперь у него возможность вернуться к ней, а то ведь и некуда было бы вернуться…
На секунду жена мелькнула перед ним, как бы в коридорчике: он увидел ее поясок. Хотел увидеть лицо – что-то придавило взгляд, и она успела скрыться у себя, прикрыла дверь. Монахов остался разглядывать коврик в их крошечной прихожей, сношенные тапки рядом с ковриком – хоть убей, он не мог вспомнить лица жены. Это казалось важным, а затруднительность – нелепой. Зато легко, во весь экран, во весь мозг всплывало лицо Наташи: “Что же ты, Монахов?..” – именно этот взгляд и поворот. Он пробовал отвести это изображение в сторону, представляя себе Лёнечку – опять нет: ускользал этот ухмыляющийся обмылок. Зато вдруг – одним росчерком схваченная поза – щурилась Наташина тетушка… Ну их! Монахов в который раз глянул на часы – так они и впрямь стояли! Вот отчего время не шло!.. Он забыл их завести во всей сумятице, что немудрено. Они, может, еще вчера стали…
И Монахову стало легче, отпустило. Ему настолько стало легче оттого, что в одну секунду пролетело почти два часа: теперь-то что, теперь уже почти ничего, дождемся… – с такой положительностью заводил он часы, переводил стрелки, будто делал полезное дело. Он ожил – какое бы еще полезное дело сделать? – уступил место цыганке с дитем. Бровью не повела – тут же села, достала титьку. Монахову стало весело: народ… Купил книжку Зябликова о пингвинах. Что еще? Он брел теперь по залам, толкая коленом корзину, снисходительно усмехаясь собственной глупости: местечка больше не было ни одного. И все-таки нельзя было сравнить его нынешнее состояние с миновавшим: никакого сравнения. “Хорошо, что не похмелился, – думал Монахов. – Хорошо, что Наталье не позвонил…” Ведь вот что получается: он возвращается даже раньше, чем его ждут. Его только завтра начнут ждать, а он еще сегодня, даст бог… Выйдет, что он торопился, рвался… Монахов ничуть не был смущен некоторой несимпатичностью подобных расчетов: его устраивало, он устраивался… Он устраивался заранее на прежнем своем месте, и оно теперь нравилось ему и удовлетворяло – он словно чуть ерзал, для окончательного удобства. Рутина и обыденность его каждого дня настолько устраивали его как перспектива, насколько не устраивали как жизнь. Не было для него теперь большего счастья, чем угнездиться в собственной нише. А вот лиши его этого? – думал Монахов… этого типового, малогабаритного… И – где он? Что у него останется? Что у него есть-то! Ну, звание… Вроде с ним не пропадешь. А без звания он что? Ну дело-то он знает! А кто это будет знать, если без звания?.. Так ему стало странно: добивался, колотился, жизнь прошла в одних успехах: школу кончил, институт кончил, аспирантуру кончил, диссертацию и ту защитил, – и что? Какими-то невидимыми линиями себя обвел: семья, работа… А без них он кто? Есть такой Монахов или одна прописка да должность? “Чего только не придет поутру в голову! – усмехнулся Монахов. – Может, все-таки стоило похмелиться?..” Он окинул взглядом зал – самолеты все не летели. “А эти?.. – спохватился он, в ужасном озарении окидывая зал. – Сколько их?..” Людей, собранных под эту бесконечную крышу (Монахов глянул в бетонное небо аэропорта и определил тип перекрытий…), было много. Всех их всосала эта аэропауза, и Монахов не был главнее их. На каждого приходилось столько же жизни, сколько и для него одного. Каждый был повязан теми же невидимыми и неразрывными нитями принадлежности к ней, и никто из них, даже кляня свою судьбу, не махнулся бы ни на чью другую. Монахов потерялся в этом обобщении – оно напоминало все тот же набитый людьми бесконечный зал, который и без того был перед его глазами.
