И они заговорили оживленно, он тоже говорил, но услышал, о чем речь, лишь две остановки спустя, а пока справлялся со странным смущением удивления и недоверия, что эта женщина, сидящая с ним рядом, – кто бы мог подумать, но это Ася. И дело было не в том, что она очень постарела или подурнела, было и это, но это был все равно ее голос и ее лицо, и тем не менее лица незнакомых людей показались бы Монахову сейчас менее посторонними. И он догадывался, что, окажись сейчас с ним рядом каким-то чудом совершенно та, прежняя Ася – эффект был бы тот же. Потому что той Аси, Аси, которую он помнил, вообще никогда не было. Был образ, Монахов держался за него и год и другой, образ сохранился даже в мучении разрыва, а потом и в памяти. Сейчас он как бы держал в руках портрет и сличал его с оригиналом, и ничего не совпадало. Ася, постаревшая Ася, сидевшая рядом с ним, была просто неловкой кустарной подделкой, и ему как бы даже странно было, что он разговаривает с ней, как с Асей. И это движение, которым она подставила щеку, такое знакомое, показалось ему заученным и ненатуральным, и тот же голос, и тот же хохоток – тоже были эрзацем, химией, синтетикой, что ли, но не правдой, и даже глаза, как он всегда думал, самые красивые, что он встречал в жизни, были хоть и голубыми, как у Аси, но плоскими и пустыми, и, что говорить, у его жены глаза были красивее. Но, по мере того как он убеждался, что это Ася и сомнений быть не может, в этом процессе сличения с оригиналом началась обратная реакция – недоверия к образу. Это распадение образа, может, впервые в его жизни происшедшее столь наглядно, что он видел как бы рвущиеся линии и исчезающие краски, было неосознанно болезненным, и, когда образ испарился и уплыл, растаяв, словно облачко, он почувствовал облегчение, ожил – ему стало интересно. Потому что ощущение, им теперь овладевшее, называлось уже любопытством: именно оно присутствует при сличении старых механических записей с новыми, еще неизвестными.
Именно тогда, проехав уже две остановки, он услышал, о чем они говорят, и лишь легкое затруднение испытал в том, что теперь, любопытствуя, но не помня начала разговора, может повториться, а это может показаться невниманием, чего он уже не хотел, испытывая любопытство уже не только к рассказу, но и к сидевшей рядом с ним
– Так ты что, недавно приехала? – спросил он.
– Помилуй, я никуда не уезжала.
– Как же мы с тобой и не встречались ни разу? – действительно удивился Монахов. – Вот раньше – встречались каждый день и даже еще не сговариваясь, сколько раз сталкивались просто так на улице, помимо свиданий, а как расстались – ни разу. Я был уверен, что ты уехала.
– А ты все такой же рассудительный… – ласково засмеялась она.
Монахов снова отметил неестественность ее интонаций, но теперь это его вполне устраивало, потому что намекало на некую возможность, уже начинавшую увлекать его и в то же время ни к чему его впоследствии не обязывающую.
– А ты куда сейчас едешь? Если не секрет? – сказал он.
– На работу, – сказала она.
– Надо же, – опять вполне искренне удивился Монахов. – Так ты что, каждый день этим автобусом ездишь?
– Конечно, – сказала она.
– Так я ведь тоже на работу на нем езжу, – сказал Монахов. – Вот ведь странно, впервые встретились…
– Очень просто, – сказала она, – просто мы ездим в разных автобусах.
– Да… – протянул в ответ Монахов и посмотрел на нее с недоумением.
– Ты что на меня так смотришь? – засмеялась она. – Как на дуру. Просто мы ездим на встречных автобусах: ты работаешь там, где я живу, а я наоборот, – вот мы и разъезжаемся все время.
– Ну, я тебе скажу!.. – как бы восхищенно сказал Монахов. – Голова у тебя все такая же ясная. Я бы никогда не сообразил.
– Ты что же думаешь, – кокетливо хохотнула Ася, – что у меня уже склероз обязательно должен быть! Неужели я кажусь тебе такой старой?
– Нет, что ты, – не вполне искренне сказал Монахов, – ты прекрасно выглядишь. – И чтобы придать достоверность своим словам, сказал как бы грубовато, но так, что любая женщина легко бы простила, будто это подтверждало его искренность: – Помнишь, ты сама говорила: маленькая собачка – до старости щенок.
– Верно, верно, – обрадовалась Ася, – маленькая собачка…
А Монахов, еще раз взглянув ей в лицо, теперь обнаружил его не постаревшим, а даже помолодевшим. Все-таки тогда он был совсем мальчик, а она на пять лет его старше, а теперь он ее как бы нагнал. Это было и на самом деле странное чувство, он его уже отмечал в последнее время… Однажды люди, всю жизнь бывшие значительно старше его, решительно помолодели. Учительницы, например.
